Джастин Кронин – Город зеркал. Том 1 (страница 28)
Им был нужен бог.
Зачем ты сделал это, спросил бы меня человек рассудительный. Если у меня была власть командовать ими, безусловно, я мог бы прекратить всё это. Отчасти это был гнев, да. У меня забрали всё, что я любил, и то, что я не любил, – тоже, всю мою человеческую жизнь. К тому же были биологические потребности моего тела. Сможешь ли ты объяснить голодному льву, что ему не следует охотиться на любую добычу, какая есть в степи? Я говорю обо всём этом не затем, чтобы перед кем-либо оправдаться, поскольку мои действия непростительны, и не затем, чтобы сказать, что мне жаль, хотя мне действительно жаль. Тебя не удивляют мои слова? Этому Тимоти Фэннингу, прозванному Зиро, жаль? Но это правда. Я прошу прощения за всё, что произошло. Я просто хочу описать авансцену, описать мои мысли в правильном контексте. Чего я желал? Превратить мир в пустыню, представить ему многократно умноженный образ моей искалеченной души, наказать Лира, моего друга, моего врага, того, кто считал, что можно спасти мир, который спасти нельзя, мир, который с самого начала не заслуживает спасения.
Таков был мой гнев в те первые дни. Однако я не мог вечно игнорировать метафизические аспекты моего состояния. Мальчишкой я часто обращался ко Всемогущему. Мои молитвы были нехитрыми, детскими, так, будто я обращался к Санта-Клаусу. Спагетти на ужин, новый велосипед на день рождения, снегопад, чтобы в школу не ходить. «Если, Господь, в безграничной милости твоей, тебя не слишком затруднит…» Как смешно! Мы рождаемся исполненными веры и страха, когда должно быть наоборот. Лишь жизнь учит нас тому, сколько мы выдержим прежде, чем отступить. Будучи взрослым человеком, я отринул это, как и многие. Не скажу, что я был неверующим, скорее я уделял небесным проблемам мало времени, если вообще уделял. Мне не казалось, что Бог, кем бы он ни был, из тех божеств, что интересуются сиюминутными человеческими делами, или что это освобождает нас от обязанности самим о себе заботиться ради того, чтобы выглядеть достойно в глазах остальных. Истина в том, что мой жизненный опыт привел меня в состояние нигилистического отчаяния, однако даже в самые мрачные часы моего человеческого существования – те, которые я помню и по сей день и пребываю в них, – я не винил никого, кроме себя.
Однако, как любовь сменяется печалью, а печаль обращается в гнев, так гнев должен уступить место размышлению, дабы познать самое себя. Мои способности символичны и бесспорны. Созданный наукой, я был идеальным продуктом индустриального общества, воплощением неустанной веры человечества в самое себя. С тех пор как наш мохнатый предок впервые ударил кремнем о камень и разогнал ночную тьму огнем, мы карабкались в небо по лестнице, выстроенной из нашей гордыни. Но разве это всё? Разве не был я окончательным доказательством того, что человечество пребывает безо всякой цели в космосе, до которого никому нет дела, или всё-таки чем-то большим?
Поэтому я стал осмысливать свое существование. Со временем эти размышления привели меня к единственному выводу. Я был создан с определенной целью. Я не был создателем разрушения, я был его инструментом, откованным богом ужаса в небесной кузне.
Что же мне оставалось делать, как не исполнять его план?
Что же до моего нынешнего, более человеческого воплощения, всё, что я могу сказать, так это то, что Джонас был прав в одном в конечном счете, хотя этот ублюдок и не осознавал этого. События, которые я намереваюсь описать, случились через считаные дни после моего освобождения, в некоем отсталом уголке посреди прерий под названием (которое я узнал позже) Севани, в штате Канзас. Вплоть до нынешних дней мои воспоминания о том первоначальном периоде наполнены радостью. Какая сладкая свобода! Сколько дичи, дабы удовлетворить мои аппетиты! Мир ночи в моих чувствах представлялся бесконечным пиром. Бесконечной трапезой. Однако я действовал с определенной осторожностью. Никаких массовых убийств в придорожных трактирах. Никаких убийств всей семьи сразу, прямо в их постелях. Никакого фастфуда в кроваво-красных тонах с разорванными на куски людьми в немыслимых количествах. Это случилось позже, но тогда я решил не оставлять слишком много следов. Каждую ночь, двигаясь на восток, я вкушал лишь немногих, и лишь тогда, когда мог сделать это с легкостью и быстро избавиться от останков.
В моем сердце звучала ария наслаждения, когда я увидел внедорожник.
Некрасиво раздутый и вычурный пикап с кабиной на четверых. С выхлопными трубами, торчащими вверх, двойные задние фары в ряд над кабиной, флаг Конфедерации на бампере. Он стоял передом у края затопленного карьера. Его одиночество было идеально, как и расслабленное состояние тех, кто приехал на нем, – мужчины и женщины, страстно наслаждающихся друг другом, так же страстно, как я намеревался насладиться ими. Некоторое время я просто смотрел. Мой взгляд не был плотоядным, скорее я наблюдал за ними с любопытством ученого. Зачем заниматься этим в такой тесноте? Почему в неудобной кабине пикапа, в которой мужчина едва не раздавил свою возлюбленную о приборную доску, надо удовлетворять эту животную потребность? В мире есть достаточно кроватей, где можно сделать это куда лучше. Они не были молоды, напротив – он лысый и с пузиком, она костлявая и с обвисшей кожей. Шоу стареющей плоти. Почему они решили заняться этим в таком месте? Не стал ли я свидетелем того, как они пытаются вспомнить молодость? И тут я понял. Они женатые. Вот только просто не были женаты друг на друге.
Первой я вкусил женщину. Оседлав своего партнера, лежащего на широком заднем сиденье, она с такой яростью наседала на него собой, схватившись руками за подголовник, задрав юбку до пояса, с висящими на костлявых лодыжках трусиками и подняв голову к потолку, будто в мольбе, что, когда я вытащил ее через открытую дверь, на ее лице было скорее раздражение, чем страх, так, будто я прервал ее посреди важного размышления. Это, конечно же, не продлилось долго, не больше пары секунд. Интересно, что человеческое тело, освобожденное от головы, по сути, есть сосуд с кровью с естественно присущей ему соломинкой. Держа обезглавленный торс прямо, я прижался ртом к хлещущему потоку наслаждения и сделал долгий мощный глоток. Я не ожидал ничего особенного. Было вполне ожидаемо, что ее рацион, типичный для маленького городка и полный всяких консервантов, придаст ее крови химический привкус. Но всё оказалось иначе. На самом деле ее вкус был восхитителен. Ее кровь была наполнена сложным букетом ароматов, будто выдержанное вино.
Еще пару хороших глотков, и я отбросил ее в сторону. К этому времени ее партнер со спущенными до лодыжек штанами, сверкающим пенисом, который быстро опадал, достаточно собрался с силами, чтобы пролезть на водительское сиденье и начать лихорадочно искать ключи от машины на связке. Кольцо было огромным, как у уборщика. Его пальцы дрожали. Он воткнул в замок один ключ, потом другой, непрестанно бормоча «О боже» и «Срань господня», почти с той же интонацией, с какой он считаные секунды назад издавал страстные звуки и грязно ругался на ухо своей партнерше.
Исключительная комедия. Честно говоря, я ею наслаждался.
И это было моей величайшей ошибкой. Если бы я убил его быстрее, не прерываясь на это представление, известный нам мир был бы совершенно иным. Как оказалось, мое ожидание позволило ему найти нужный ключ, завести мотор и воткнуть скорость прежде, чем я влетел внутрь, схватил его за голову, наклонил ее в сторону и с хрустом сдавил его шею, ломая ему дыхательное горло. Я был настолько поглощен этим животным действом и кровавой трапезой, что не осознал происходящего. Того, что он успел включить передачу.
Хорошо известно, что такие, как мы, очень не любят воду. Вода для нас смертельна. Мы тонем, как камень, у наших тел нет той плавучести, как у тел, имеющих в себе жировую ткань. Я лишь мельком помню, как оказался в карьере. Пикап медленно погружался в бездну. Сила тяжести, неизбежное утопление, вода, охватившая меня холодным коконом смерти, заливающая глаза и нос, заполняющая легкие. Маленькие ошибки приводят к великим катастрофам – неуязвимый практически во всём, я нашел себе быстрейший способ погибнуть. Пикап с мягким стуком коснулся дна, когда я выбрался из кабины и пополз по дну. Даже в том состоянии паники меня не оставило чувство юмора. Субъект Зиро, Разрушитель Мира, карабкается по дну, будто краб! Надежда была лишь на то, что я доберусь до края ямы и вылезу. Моим врагом было время, у меня был лишь воздух в моих легких, один вдох, чтобы попытаться спасти себя. Мои пальцы отчаянно вцепились в стену камня. Я полез вверх. Переставляя руки, поднимался. В глазах кружилась тьма, конец надвигался…
Вопрос о том, как я со временем осознал, что стою на четвереньках на суше, с ободранными, совершенно как у обычного человека, ладонями и коленями, изрыгая потоки рвоты, я оставляю теологам. Ибо я совершенно точно умер, тело такое помнит. Освободившись от враждебных вод карьера, я тем не менее не выдержал испытания и некоторое время возлежал на берегу среди камней, будто утопленник, но лишь для того, чтобы вновь рывком вернуться к жизни.