Джаспер Ффорде – Оттенки серого (страница 79)

– Да. До сегодняшнего дня. Скажи, Кортленд, когда ты якобы проводил перепись стульев, вчера, в Серой зоне, ты искал что-то конкретное?

– Например?

– Например, неучтенных сверхкомплектных жителей.

Удивление Кортленда было вполне искренним.

– А что, в Восточном Кармине они есть?

– Шестнадцать человек, – с готовностью уточнила Джейн, – и пятеро из них слепы.

– С-слово? – спросил он недоверчиво. – Лишенные зрения? С-слово?

– Госпожа Оливо ослепла двадцать два года назад, – сказала Джейн, глядя на меня. – Страх перед ночью становится бессмысленным.

– Как можно выжить, заболев плесенью разновидности С? – резонно поинтересовался Кортленд. – Я имею в виду, когда зрение слабеет, человека поражает гниль. Это избавляет его от ужаса постоянной темноты.

– Это не ужас, – возразила Джейн, – совсем нет. Кое-кто сделал из ночи барьер, препятствующий передвижениям. Слепые люди, не боящиеся темноты, разрушат эти планы.

– Ночь как барьер? – изумился Кортленд. – Но зачем?

Я посмотрел на Джейн. Мне тоже хотелось знать.

– Перед Явлением существовали тюрьмы – места, где лишенных баллов удерживали против их воли.

– Как это дико и бесчеловечно, – вырвалось у меня.

– Но тюрьмы по-прежнему есть, – продолжила Джейн, – только стены в них сделаны из страха, табу и неизвестности.

– Но почему незрячие не заболевают плесенью? – спросил я. – Не понимаю.

– Они не подхватывают разновидность С по той простой причине, что на чердаках им удобно и безопасно, – ответила Джейн. – На самом деле ни один сверхкомплектник ни разу не заболел плесенью. И это важный факт. Как ты думаешь?

Все. Я наслушался с избытком. Я хотел, чтобы все это остановилось, как остановились мертвые в конце своего пути, ссаженные с ночного поезда. И пусть Главная контора спокойно скармливает беспричинно бунтующих плотоядным деревьям и остаткам древних технологий. С меня было достаточно всего, что случилось за день, за неделю, – достаточно на всю жизнь. Достаточно.

– Нам надо двигаться, – сказал я более повелительным тоном. – Если мы не окажемся в Мрачном Углу за минуту до захода солнца, придется дрожать всю ночь от страха в клетке Фарадея. Кортленд, Джейн, пойдемте.

Джейн не двинулась с места. Кортленд тоже.

– Как-то мне не по себе, – пожаловался он, – и локтей я не чувствую.

Я чувствовал свои локти и не замечал ничего необычного. Посмотрев на ногти Кортленда, я обнаружил, что они выросли на полдюйма. Это могло означать лишь одно.

– Гниль, – спокойно сказал он. В голосе его звучал не ужас, а грусть вкупе с чувством неизбежного. – И никакой проклятой Зеленой комнаты поблизости. Что за гнилая удача. Если уж суждено подохнуть, хочется, по крайней мере, «словить лягушку».

– Нет, нет, нет, – повторял я, обхватив голову руками.

Еще и плесень… только не это!

К моим глазам сами собой подступили слезы, из груди вырвалось рыдание: все вокруг рушилось. Ятевео и перпетулит не убивали никого в Верхнем Шафране – они лишь убирали останки.

– Все так, как я говорила, – тихо произнесла Джейн. – Снаружи все отлично, но за закрытой дверью пылает пожар. Извини, но мы с тобой должны бежать с ножницами в руках, бок о бок. Тебе придется открыть эту дверь и почувствовать жар на своем лице. Может, даже немного обгореть. Рубцовая ткань всегда заживает труднее.

– Плесень – это вообще не болезнь.

Джейн глубоко вздохнула и сжала мою руку.

– Это цвет. Зеленовато-красный. Площадь в Верхнем Шафране сделана из самоокрашивающегося перпетулита.

– Но плесень поражает почти каждого, – медленно произнес я. – А сюда не добирается почти никто.

– Есть список, – грустно сказала Джейн. – Приложение двенадцать. Если у тебя нашелся хоть один симптом из списка, значит, ты поражен плесенью.

Я не сразу понял, о чем она, а когда понял, мне это не понравилось.

– Не суди поспешно, – тут же прибавила она, догадываясь, что пришло мне на ум. – Работа цветоподборщика на девяносто пять процентов состоит из лечения. Они не убийцы. Наверное, когда-то в Приложении двенадцатом приводился список симптомов, которые позволяли человеку войти в Зеленую комнату по его выбору. И в какой-то момент это стало обязательным. Но задай себе вопрос: при многих ли случаях плесени присутствовал твой отец?

– Нет, – подумав, ответил я. – Он всегда гордился, что у него никто не умер от гнили.

– Это хороший признак. Значит, у него есть совесть. Робин Охристый делал все, что мог, лишь бы не говорить никому, что у него плесень. Он жонглировал плановыми цифрами, подделывал записи, даже ставил неправильно диагнозы и давал неверные указания – лишь бы избежать худшего. Когда же и это не срабатывало, он говорил всем, что больной сбежал, и прятал его на чердаке. Он старался изо всех сил, лишь бы ему не устроили взаимный аудит и не проверили все его книги. В какой-то момент в городе прятались двадцать два лишних. Некоторые из них закончили свою жизнь в Зеленой комнате, но по собственному выбору. Семь лет благодаря Охристому в городе не было ни единого случая гнили. Удивительный человек.

– И поэтому его убили?

Джейн пожала плечами.

– Насчет точной причины я не уверена. Знаю лишь, что ночью его выволокли из постели, показали «сладкий сон» и бросили в Зеленую комнату. Он даже не увидел, как они вошли. Ведь дело было ночью.

– А ты их видела?

– Нет. Но я всегда начеку и проверяю всех новоприбывших, когда могу. Меня нелегко напугать, но эти меня пугают. Они пойдут на что угодно, только бы сохранилась Стабильность. На что угодно.

– Отец, возможно, захочет остаться, – сказал я. – У них с госпожой Охристой все серьезно.

– Тогда ему может потребоваться наша помощь. Он должен узнать о лишних.

– И подвергнуть себя опасности?

– Не диагностируя плесень направо и налево, он уже рискует, хотя и не знает об этом.

Я посмотрел на Кортленда, который теперь кашлял почти не переставая. Кожа его приобрела восковой оттенок, уши побелели и сделались ломкими. Он умирал и знал об этом. Я помог ему подняться с бетонной плиты и уложил на мягкую траву, подложив под голову один из его рюкзаков.

– А почему нас это не коснулось? – спросил я.

– Гордини, – тихо ответила Джейн. – На несколько часов мы стали нечувствительны к воздействию любых цветов, полезных и вредных.

– Но Кортленду ты не показала, – упрекнул ее я. – Твое бездействие убило его. Никто не заслуживает такой смерти. Даже он.

Она со вздохом поглядела на меня.

– Ты прав. Но иначе бы он растрезвонил об этом всему городу. Если мы хотим перемен, надо принимать непростые решения. Настало время, когда придется не раз делать тяжелый выбор. Сегодняшний – просто пустяк. Поверь, тебе придется делать вещи намного хуже. На пути к свободе от твоих рук будут страдать невинные.

– Может быть. Но я еще не дошел до этой мысли, – возразил я.

Я достал маленький квадратик – линкольн, отобранный у Люси. Я ожидал, что он мгновенно подействует на меня, – но ничего подобного не произошло. Во всяком случае, со мной. Для Кортленда этот квадратик сейчас был всем: увидев линкольн, он вздохнул с облегчением. Через секунду-другую дыхание его чуть выровнялось, он успокоился. Я не стал убирать карточку, даже когда Кортленд уже достаточно насмотрелся на нее. Он сделался вялым, признался, что это Салли «прикончила Трэвиса», назвал меня мошенником и обманщиком, а потом попросил нас передать Мелани, что она ему по-прежнему нравится и понятно что здесь не самое главное. Затем он высказался на тему, что Томмо верить нельзя, и потерял сознание. Я поднял ему веки, чтобы усыпляющий цвет продолжал действовать на кору мозга, – и понял, что меня трясет. Я не любил Кортленда, он хотел расправиться со мной; и все же по щекам моим текли слезы. В течение пяти минут на губах его появились серые завитки, из ушей, ноздрей и слезных каналов полезло нечто густое. Я крепко держал веки Кортленда, чтобы он впитывал линкольн, и хотя это было не так приятно, как «сладкий сон», он, по крайней мере, уходил без боли. Через десять минут споры достигли легких, дыхание Кортленда стало тяжелым и наконец прекратилось совсем. Я нажал пальцем на его шею и держал палец так, пока пульс не исчез.

После этого я встал и отошел в сторону – подумать.

– Ты в порядке? – спросила Джейн. – Только не сходи с ума и не бросайся на меня. Здесь это может быть для тебя опасно.

Я сглотнул слюну, подавляя в себе гнев и отвращение, и глубоко вздохнул.

– В порядке, – сообщил я, поворачиваясь к ней. – Можно идти.

– Пока еще нет.

Она взяла Кортленда за руки, я – за ноги, и мы понесли тело в лес, пока не наткнулись на заросли ятевео. Потом Джейн велела мне сделать так, чтобы ступни Кортленда оказались на границе участка, над которым нависали кроны. Мгновенное движение – и дерево закинуло его внутрь себя за пару секунд. Ложки с музыкальным звоном посыпались из рюкзака на землю.

– Я всегда стараюсь, чтобы мои легенды выглядели правдоподобно, – объяснила Джейн, когда мы шли назад. – Не хочу, чтобы меня ловили из-за плохо выполненной домашней работы. Давай поторапливаться, уже поздно.

Мы пошли безопасным путем – по узкой полоске земли между хищных деревьев, ревниво охраняющих свою территорию.

– Ты говорила, что вестник – потерянная страница из пропавшей книги. Что это значит?

– Это было для пущего эффекта. Правда не теряется и не пропадает. Она у нас в голове. – Джейн постучала себя по лбу. – Мы устроены сложнее, чем ты себе представляешь. Вероятно, даже сложнее, чем ты можешь себе представить. В нашей голове есть много всякого, к чему нет доступа – и не будет без правильно подобранной комбинации цветов. Призраки, очистка памяти, перепалки, плесень, линкольн, светло-зеленый, гордини – лишь малая часть этого. Все намного разнообразнее. Намного. Мы лишь окунули пальцы ноги в озеро.