Джаспер Ффорде – Оттенки серого (страница 22)
Серый, видимо, был вполне этим удовлетворен и протянул свою балльную книжку.
– А-а, – сказал отец, пролистывая странички с записями о работе и отзывами. – Скажите, господин С-67, вы страдали в последнее время от тяжести в ногах?
– Нет, сударь.
– Я бы настоятельно порекомендовал вам утверждать обратное.
– Да, сударь, – покорно отозвался серый. – Уже несколько лет, это просто ужасно. Порой не могу даже встать с кровати.
– Так я и думал. Прописываю вам постельный режим в течение трех недель и четырех дней дополнительно. А это мы уберем.
И отец снял значок с надписью «Симулянт», прикрепленный к лацкану серого – несомненно, руками Салли Гуммигут. Морщинистое лицо больного исказилось в улыбке. Он рассыпался в благодарностях и поплелся прочь из кабинета.
– Тяжесть в ногах? – спросил я.
– Ему осталось выполнить меньше полупроцента гражданского долга перед уходом на покой, – пояснил отец, заполняя историю болезни, – и, похоже, он заслужил, чтобы уход состоялся чуть пораньше.
– Но это ведь на самом деле не разрешается.
Отец пожал плечами.
– Так. Но Гуммигуты эксплуатируют своих серых до полусмерти. И если в моих силах дать им небольшую передышку, я делаю это.
– Ты даешь больничный каждому, у кого насморк?
– Нет. Завтра у меня появится 196–34–44. Вспышка насморка прекратится мгновенно.
И отец рассказал, что Робин Охристый был цветоподборщиком сразу в двух местах. Соответственно, он держал еще один небольшой колориум с двумя сотнями цветных карт – в Ржавом Холме.
– Следующий! – наконец вызвал он.
Вошла молоденькая синяя, прижимавшая к кисти окровавленное полотенце. В бесцветном городе кровь казалась необыкновенно яркой.
– Привет! – весело сказала она. – Кажется, я отрезала себе палец.
– Даже два, – заметил отец, обследуя рану. – Надо быть осторожнее.
Но неуклюжесть синих меня совсем не интересовала. Я думал о второй практике Робина Охристого. Название «Ржавый Холм» крепко врезалось в мою память – ведь там жил лжепурпурный.
– Ты собираешься в Ржавый Холм? – спросил я, заинтригованный внезапно открывшейся возможностью.
– Да, – ответил отец, беря в руки очень тонкую нить, а затем иглу.
– А Охристый не мог выкрасть образцы и оттуда тоже?
– Де Мальва полагает, что нет, – сказал он, водружая лечебные очки на нос синей и показывая ей 100–83–71 из своего походного саквояжа, чтобы остановить кровотечение. – Охристый говорил, что в Ржавом Холме ему страшно. Так или иначе, Карлос Фанданго собирается отвезти меня туда завтра рано утром. – Он повернулся к синей, которая с отсутствующим видом глазела в окно. – Надо пришить обратно.
– Мизинец мне не нужен, – возразила та, – и за дверью еще много народу.
– Подождут.
– Отец, – сказал я, – можно мне тоже поехать в Ржавый Холм?
– Даже не заикайся, – тут же отозвался он. – Совет очень не хотел выдавать разрешение на поездку – даже мне. Все же они решили, что, если насморк продолжит косить рабочую силу, жизнь в городе остановится. Фанданго повезет меня, но ему строго воспрещено въезжать в сам Ржавый Холм.
– Плесень уничтожила там всех, и всего лишь четыре года назад, – вставила синяя, которая с интересом слушала нашу беседу. – По правилам никто не должен показываться там еще шестнадцать лет.
– Тоже отличный довод, – согласился отец. – Позови медсестру, Эдди. Мне нужна вторая пара рук, если я хочу до ужина принять еще кого-нибудь.
Я нажал на кнопку вызова. Появилась медсестра, кивнула мне в знак приветствия, укоризненно произнесла «э-э-э» при взгляде на руку синей и ловко вдела нитку в иголку.
– Я займусь артериями, – сказал ей отец, – если вы возьмете на себя сухожилия. Эдди, запиши в мою книгу 37–78–81 – нервы сшиваются лучше при тускло-оранжевом. И закрой дверь, когда будешь выходить, ладно?
Я вышел в приемную и понял, что стоит рискнуть. Отец в этот день не смог бы принять всех. Так не помочь ли людям, чтоб они не выстраивались завтра с утра в очередь? Я нашел бумагу, сделал тридцать прямоугольников размером с игральную карту, написал на каждом номер и раздал их всем, кто ждал в приемной, объяснив, что во время следующего приема будут называть эти номера: если назвали ваш, значит, можно заходить.
– Но будьте осторожны, – предупредил я. – Если пропустите свой номер, придется получать новый.
Объяснение пришлось повторить несколько раз: для местных такой порядок был новшеством. Но, несмотря на перешептывания и изумленные взгляды, идея вскоре дошла до них. Половина ожидающих разбрелась по своим делам или просто домой. Я жестом пригласил новопришедших взять карточки из металлического медицинского лотка, а потом, по некотором размышлении, поставил и второй – для уже использованных талонов.
Довольный тем, что система вызова по номерам Эдди Бурого работает, я вприпрыжку выбежал из колориума и остановился у ящика для предложений, чтобы подать заявку на регистрацию системы – ретроспективно – как стандартной переменной по совету Трэвиса. Я не сомневался, что Совет отвергнет предложение, но, по крайней мере, меня не обвинят в несоблюдении правил.
Одна бровь
Я глубоко вдохнул и сел на близлежащую скамейку, чтобы привести мысли в порядок. Следовало побывать по старому адресу Зейна С-49 в Ржавом Холме, если я хотел выяснить, что же произошло в магазине красок. Но отец был прав: для моей поездки требовались очень-очень веские основания. Ржавый Холм был близко, отправиться и вернуться в тот же день казалось вполне возможным. Тогда я отделался бы десятибалльным штрафом за отсутствие на ланче. Конечно, проделывать пешком двадцативосьмимильный путь, да еще по такой жаре, я не собирался. Я задумался над тем, у кого можно одолжить велосипед, и тут услышал голос:
– У вас есть хобби?
Я поднял голову. На другом конце скамейки сидела вдова де Мальва, глядя на меня в упор. Вопрос был риторическим: иметь одно хобби считалось обязательным, даже для серых, у которых не оставалось времени на это. Утверждалось, что «хобби изгоняет из головы праздные мысли», но о самом хобби правила ничего не говорили. Чаще всего люди записывали номер локомотивов, собирали монеты, марки, бутылки, пуговицы и камешки. Многие занимались вязанием, живописью, выращиванием морских свинок и игрой на скрипке. Некоторые собирали предметы из эпох, предшествовавших Тому, Что Случилось: редчайшие штрихкоды, зубы, кредитные карты, клавиши от клавиатур. Все это могло быть самых разнообразных форм и размеров. Некоторые выбирали дурацкие хобби, желая позлить префектов: вращение животом, прыжки на месте, экстремальный счет. Что до меня, я предпочитал более абстрактные развлечения: я коллекционировал не только старинные слова, но и идеи.
– Сейчас я обдумываю методы по убыстрению продвижения очередей, – многозначительно ответил я, но де Мальва не проявила к этому ни малейшего интереса.
– А я люблю проделывать дырки в предметах, – объявила она, показывая продырявленный лист бумаги.
– Это требует немалого умения.
– Да. Я делаю дырки в древесине, картоне, листьях, даже в веревках.
– А как это – в веревках?
– Я делаю петлю, – объяснила она с обезоруживающей простотой, – и вот вам дырка. Думаю, никто больше так не поступает. А поглядите, что я нашла сегодня утром в лавке. – Вдова показала мне пончик и огорченно воскликнула: – Увы! Сегодня никто не трудится, придумывая себе оригинальные хобби, все как безумные скачут по крышам вагонов.
– Это все госпожа Ляпис-Лазурь, – коварно заметил я.
Глаза де Мальвы округлились.
– Я так и знала!
– Извините, я только что увидел человека, с которым должен поговорить.
И, вскочив со скамейки, я помчался за каким-то зеленым, который нес тромбон. Это не было лишь желанием отвязаться от старушки: у зеленого имелась только одна бровь.
– Простите…
Он остановился и мгновение недоуменно смотрел на меня, а потом, видимо, признал.
– Вы ведь сын нового цветоподборщика? И вы видели последнего кролика?
– Д-да.
– На что он похож?
– Такой… меховой.
Я быстро назвал свое имя, чтобы избежать подробных расспросов о кролике. Чувствовал я себя неловко и как-то странно: никогда раньше мне не приходилось по-дружески беседовать с зеленым. В Нефрите каждая цветовая группа варилась в собственном соку. Джейбсу было лет двадцать пять; судя по одежде – фермер.
– Ваша бровь. – Я показал пальцем. – Томмо говорит, что Джейн ее оторвала. Это правда?
– Ага, – ухмыльнулся он, трогая шрам кончиком пальца. – Но все случилось так быстро, что я почти не почувствовал боли. Если бы она и вправду ненавидела меня, то вырвала бы все с мясом.
– Да, она поступила благородно, – медленно проговорил я.
– Я думал о пересадке донорской брови, – сказал Джейбс, – но, если вдруг ее прилепят плохо, я буду выглядеть глупо до конца жизни. А вы не хотите назначить ей свидание?
– Больше не хочу.
– Не знаю, почему я это сделал, – нахмурился он, – может, из-за ее носа. В нем что-то есть, согласны?