Джасинда Уайлдер – Захваченные (страница 6)

«Томас, любовь моя, – читаю я снова. – Я пишу тебе это в нашей постели, пока ты спишь рядом. Мне многое нужно тебе сказать, но я знаю, что время на исходе. Ты отправляешься завтра. Снова…»

Я медленно читаю, забегая глазами вперёд. Том не открывает глаз, слушая. Впитывая каждое слово. Черт подери! Неприкрытая любовь, которой кровоточат эти строчки, буквально сжигает меня заживо. Скручивает живот, жалит глаза. Это так красиво и чертовски романтично. И больно. Барретт умирает. Это я должен умирать здесь, а он – вернуться домой живым к своей девочке, а не умирать на полу этой чертовой хижины в этом грёбаном Афганистане. И ради чего? Для чего мы здесь? Я не знаю. Я записался в армию, чтобы воевать. Чтобы достичь чего-то. Служить моей стране. Я записался, потому что не знал, что ещё делать со своей жизнью. И потому что однажды в мою школу приехал военный в мундире. Он выглядел так здорово, что мне захотелось быть похожим на него. Показалось, что такая жизнь лучше, чем строительство домов вместе с отцом в нашей захолустной дыре в Айове. А теперь я здесь, в плену, в ещё более забытом Богом месте, в Афганистане, вместе с умирающим другом, лежащим рядом со мной на земле. И я не могу вспомнить, почему я здесь? За что, предполагалось, я воевал?

А Том? У него есть ради кого жить. У него есть женщина, которая безумно любит его, и ждет, когда он вернется домой.

— Прочитай это еще раз.

— Сыграй еще раз, Сэм, — я довольно паршиво изображаю актера Джеймса Кэгни или как его там зовут в том фильме.

Том смеётся, а потом закашливается.

— Идиот. Это... не точная цитата. Надо... «Играй, Сэм». Кино по пьесе «Все приходят к Рику», — он несколько раз моргает, облизывая пересохшие губы. — Рейган ненавидит этот фильм. Когда она была совсем маленькой, ее бабушка... заставляла смотреть вместе с ней этот фильм каждые выходные. Рейган и со мной так поступила – заставляла его смотреть, когда я был в отпуске после Ирака, перед отправкой сюда. Она смотрела его вместе со мной три раза подряд.

— Если честно, я даже не знаю название этого фильма, — признался я.

— «Касабланка», — он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня одним открытым глазом. — Теперь прочитай это чертово письмо.

Я начал перечитывать его.

И еще раз.

В конце концов, Том отключился.

Он проснулся, когда луч света, пробивающийся через щели в двери, показал, что уже вечер.

— Прочитай мне еще раз письмо, Дерек.

«Боже, Том. Знаешь, почему я помню все это? Каждый эпизод? Потому что в течение восьми лет ты всегда находился в боевой готовности. Три поездки в Ирак, и сейчас ты в третий раз отправляешься в Афганистан.

Я скучаю по тебе, Том. Каждый день я скучаю по тебе. Даже когда ты дома, рядом со мной, я скучаю по тебе. Потому что знаю, что в любую секунду ты можешь снова внезапно уехать».

Я перечитываю ему письмо. Каждый раз читая, я чувствую себя виноватым. Потому что не прочитываю его целиком. Я не могу заставить себя прочитать ошеломительную новость в конце письма. Я пропустил её, когда читал письмо в первый раз. И я пропускаю строчки: «Я не думаю, что смогла бы справиться, если бы это случилось с тобой…» и «Пожалуйста, вернись домой, Том, ко мне». Я пропускаю предложение про ребенка и слова про «нас».

Я не могу сказать ему про малыша. Не теперь. Сейчас он все чаще находится без сознания. Очнувшись, Барретт заставляет меня читать письмо снова и снова, и это всё, что я делаю, пока он не в отключке. «Прочитай мне письмо. Прочитай мне письмо».

В конце концов, по прошествии четырёх дней, я могу цитировать этот текст слово в слово, не глядя на бумагу.

Я смотрю на слова на листочке – он покрыт грязью и кровью, и ещё слезами – и притворяюсь, что читаю. Барретт тоже знает письмо наизусть. Он беззвучно произносит знакомые слова в унисон со мной.

Мы заканчиваем чтение вместе: «Я так сильно тебя люблю, Том. Так сильно, что не могу передать это словами. С тобой всё будет хорошо. Ты вернешься ко мне».

После чего Том всегда делает паузу, а потом шепчет:

— Я тоже люблю тебя, Ри.

Прошла неделя. Том почти всё время в отключке. Очнётся на час или два, а потом снова проваливается в бессознательное состояние. Задыхается. Стонет. Всё, что он может делать – тихо бормотать «письмо». Это всё, на что у него хватает сил.

Я снова читаю письмо и снова пропускаю новость о ребенке. Я лгу ему. Я не говорю ему, что он – папа.  

Я трус. Он заслуживает того, чтобы знать, но я просто... не могу сказать ему. Я засыпаю, проклиная себя за эту боязнь, за то, что больной уёбок. Но я никогда не скажу ему. Потому что для Тома это будет слишком тяжело. Он будет сражаться. Он постарается держаться, но... в глубине души я знаю, что он не выживет. Он умрет со дня на день.

Наши захватчики оставили нас в покое. Они кормят нас время от времени, чтобы мы не сдохли от голода. Но Том отказывается от еды в последнее время. Он говорит мне, чтобы я ел сам. Так что я ем, потому что...

Потому что я всё ещё хочу жить. Я до сих пор надеюсь, что американские ребята придут за нами. Что они прилетят на SuperCobras с пушками наперевес и заберут нас домой. Спасут Тома.

И он еще надерет мне задницу за то, что я не рассказал ему о его малыше.

Но, поскольку на исходе уже вторая неделя, а его рана гноится и ужасно пахнет, да и моя тоже инфицирована и выглядит погано, я просто знаю, что наступит день, когда мой друг не проснётся и не попросит прочитать ему письмо.

Дерьмо, дерьмо, дерьмо! Я не хочу, чтоб он умер. Я умер бы вместо него, если бы мог.

Занял бы его место на смертном одре.

Но вместо этого, я читаю ему письмо, пропуская важные строчки.

— Де... Дерек, — шепот из темноты зовет меня.

Я моргаю, просыпаясь:

 — Да, друг.

Я чувствую, как его пальцы впиваются в землю:

— Я ухожу... сейчас.

Я беру Тома за руку:

— Не, мужик, мы поедем домой.

— Лжец!

Я давлюсь:

— Я здесь, Томми.

— Рейган... ты должен вернуться домой. Скажи ей… скажи ей, что я люблю ее…

— Иисусе, Том. Держись, мужик. Ты сам ей это скажешь!

— Нет, — он сжимает мою руку, — я не скажу, и ты это знаешь. И я это знаю. Отнеси ей письмо. Это все, что я могу передать ей. Скажи, что ее письмо заставляло меня жить.

— Я скажу ей.

Он слабо кашляет.

— Скажи ей, что она – всё для меня… Именно эти слова.

— Я скажу ей.

— Поклянись.

Я сжимаю его руку так сильно, как могу, моргая от слёз, которые отказываюсь проливать.

— Клянусь. Своей душой. Клянусь.

— Она должна знать, что все мои мысли были… о ней. Я держался... хотел… я хотел вернуться домой, к ней. Я боролся ради неё. Она должна это знать.

— Она узнает. Я обещаю, — что-то влажное и горячее стекает по моей щеке. Нет, это не слезы. Я — чёртов морской пехотинец США! Я не могу плакать! Я не плакал со второго класса.

— Я люблю тебя, брат!

— Да пошел ты!

— Ладно.

Длинная-длинная пауза между вдохами. Стон боли…

— Я люблю тебя, Том, — я заставляю себя сказать это прежде, чем он уйдет навсегда.

Он сжимает мою руку, дергая пальцами. Делает вдох.

И тишина…

С кончика моего носа соскальзывает слеза. Он держит письмо теперь в уже ослабевших пальцах.

Я складываю листы желтой бумаги, тщательно засовываю их в конверт, отрываю длинную широкую полоску ткани от моей рубашки, оборачиваю ею конверт и кладу его в карман своей формы, застегивая клапан.

Держу пальцы под носом Тома. Щупаю его пульс. Он ушел…