Джасинда Уайлдер – Захваченные (страница 10)

Меня окутывает тепло, паника и гнев отступают.

Я смотрю на свои обмякшие пальцы, на смирительную рубашку, натянутую на мое тело, вижу хлопковую ткань, которая покрывает конверт, сморщенный, скомканный, в темно-красных кровавых отпечатках, что оставляли мои пальцы на протяжении трёх долгих лет. Я борюсь со сном только для того, чтобы получить моё письмо обратно, но темнота наваливается на меня тяжёлой и толстой пеленой, и...

…я очухиваюсь в постели. В настоящей кровати. Чувствую себя странно, после постоянного сна на земляном полу или голой плитке, или на бетоне. Моя голова гудит, в ней мутно и сумбурно. Было ли всё это сном?

Нет. Я открываю глаза и понимаю, что нахожусь в изоляторе. Или в помещении, которое очень на него похоже.

Вот тебе и возвращение на военную службу.

Я не смог бы, даже если бы они и позволили мне. Я измучен. Слаб от постоянного недоедания. Моя рука болит. Я обнаруживаю, что лежу под капельницей.

— Ты сильно истощен и обезвожен, — слышу я голос. В комнату заходит тот самый доктор. Среднего возраста, военная стрижка, густые светлые усы. — Наряду с целым рядом бактериальных инфекций, да еще с недостатком витамина С... — он садится на пластиковый стул. — Но все это легко поправимо, — он мягко указывает ручкой сначала мне на висок, а затем на грудь, – гораздо страшнее психологическая и душевная травма, что беспокоит меня больше всего.

Я киваю. Я знаю, что он прав. Мой безумнейший срыв из-за письма подтвердил это.

— Вы на некоторое время отправитесь в армейский медицинский центр в Сан-Антонио. Они приведут вас в нормальную физическую форму, а также помогут вернуться в общество, — врач гладит свои усы. — Вы прошли через адские испытания, капрал Уэст. Вам нужно время, чтобы залечить свои эмоциональные, физические и психологические раны.

Я снова киваю.

— В то же время... — он шарит рукой в кармане халата, достает и протягивает мне моё письмо. — Как, черт побери, вам удавалось хранить его все это время?

Я пожимаю плечами:

— Я дал обещание.

Он кивает, как будто может понять меня:

— Я вижу. Ну, для начала позаботьтесь о собственном благополучии, хорошо?

— Да, сэр. Я постараюсь, сэр.

Мое собственное благополучие. Я даже не знаю, что это значит. Я должен быть мёртв. Должен был умереть вместе с моим отрядом. С Томом. Вместо Тома. Но я здесь, и я не чувствую ничего, кроме потерянности и неуверенности, как будто все эти абсолютно нормальные люди вокруг меня, которые когда-то были моими коллегами, друзьями, теперь для меня круг, в который я не могу протиснуться. Как будто я здесь сторонний наблюдатель. Даже звук английской речи дезориентирует меня.

Я бормочу себе под нос: «Не единожды я пыталась рассказать тебе, но я не могу. После такого нам стало бы тяжелее выносить разлуку друг с другом. Поэтому мне трудно сказать тебе это в лицо. Я знаю – ты рассердишься на меня за то, что не рассказала тебе о такой важной вещи. Мне очень жаль, но это единственный путь, который кажется мне правильным…». Я солгал. Я пожалел умирающего друга. Вина горит во мне, как раскаленный уголь, проникая в самые темные уголки моей души.

— Скажи ей, что она для меня – всё… Именно эти слова.

— Я скажу ей.

— Поклянись.

— Клянусь. Своей душой. Клянусь.

Я слышу. Я слышу его голос. Я сошел с ума? Может, три года плена сделали из меня долбанного психа? Может быть. Всё, что я знаю – я поклялся своей душой.

К чёрту мое благополучие.

Я дал клятву.  

Глава 6

Рейган

Хьюстон, Техас 2010 г.

— Мне жаль, миссис Барретт, но на данный момент мы вынуждены отказать вам в вашей заявке на получение кредита. У вас нет минимального счета или заработка согласно нашим требованиям. Ещё раз прошу прощения, но таковы правила. Не я их придумала – мне просто приходится им следовать, — отвечает мне работница банка лет двадцати пяти. Ее каштановые локоны уложены в аккуратную прическу, на лице идеальный макияж. На ней тонкая юбка-карандаш и строгий пиджак. Отвечает задиристо, но вежливо.

Я хочу заплакать, но не стану доставлять ей такое удовольствие.

— Понятно. Ну… спасибо за потраченное время.

— Спасибо вам, миссис Барретт. Могу ли я ещё чем-то помочь?

Я отрицательно качаю головой и отпускаю извивающегося у меня на коленях Томми.

— Нет.

Девушка складывает руки перед собой и наклоняется к моему сыну, разговаривая с ним тем ужасным писклявым голосом, который бестолковые взрослые используют в разговоре с детьми:

— Хочешь леденец? Разве он не восхитительный?

— Леденец!

Леденец? Серьезно? Томми должен был уже спать, и я рассчитывала, что он вздремнёт по пути домой, а я в это время успокою свои измотанные нервы. А эта стерва протягивает ему корзинку с леденцами Dum-Dums. Томми хватает сразу три конфеты, с одного срывает фантик и пихает леденец в рот. Радость озаряет его личико.

— Мам, шмотри, у меня ешть леденеш!

— Я вижу, мой сладкий, — я обращаю взгляд на девушку. — Разве это не здорово с вашей стороны дать ребенку леденцы, не спросив у меня? Это как минимум умно.

Девушка делает невинное «ой, это вы мне?» выражение лица.

— Четыре, мам, смотри! — Томми показывает на две оставшихся конфеты.

— То есть две, Томми. Один, два. Но одного достаточно, ты так не думаешь?

— Нет. Давай два!

— Хватит одного, который у тебя во рту, — я забираю из его рук два леденца, а Томми начинает кричать и топать ногами.

— Нет! ДВА! ДВА!

Я готова задушить эту чопорную сучку. Отказать мне в кредите, в последней надежде рассчитаться с долгами, а потом ещё и дать моему ребёнку леденец?

— ЛАДНО, — я отдаю ему конфеты в пяти минутах от того, чтобы взбеситься в ответ на его капризы. — Ладно, Томми. Хорошо.

— Шпашибо, мама. Ты такая хорошая, — он улыбается фиолетовыми, покрытыми сахаром зубами, и вкладывает свою ручку в мою.

Я поднимаю его на бедро, открываю дверцу грузовика и усаживаю сына в детское сиденье, пристегнув ремень. Томми моргает, пережёвывая леденец. Из уголка его рта вытекают фиолетовые слюни… о, да, теперь они размазаны по всей моей футболке. Я еду домой, опустив стёкла, чтобы хоть немного охладить перегретую машину. Этот ржаво-голубой грузовик принадлежал Тому, который собрал его с нуля ещё в средней школе. Хэнк тысячу раз перебирал двигатель, чтобы я могла нормально ездить. Он не раз ремонтировал и кондиционер, но тот всё равно плохо работает.

К тому времени, как я доехала от Хьюстона до фермы, проведя в дороге целый час, я вся покрыта потом, и от меня воняет. Томми спит мёртвым сном, к его рубашке прилип леденец. Лицо моего мальчика покрыто липкой фиолетовой массой, а светлые волосы прилипли ко лбу. Мой маленький стойкий солдатик, перенесший почти три часа езды на древнем грузовике без кондиционера в девяностоградусную жару – и ни одной жалобы.

Столько сил потрачено, а я не получила кредит.

Я припарковываю пикап под ветвями старого дуба, между домом и амбаром. Это лучшее место для стоянки, здесь всегда прохладно. Температура в автомобиле сразу падает. Я вытираю мокрый лоб, щёки и губы, и устало кладу голову на кожаный руль.

Я даю себе поплакать минуту. Две. Три. Когда тихий плач угрожает перерасти в рыдания, я заставляю себя остановиться. Засовываю переживания обратно, глубоко в себя. Выхожу из пикапа и осторожно вытаскиваю Томми. Я покачиваю его на груди, положив головку себе на плечо. Позабытый леденец падает в траву. Захожу в дом, укладываю сына на диван, направляю вентилятор в его сторону и наливаю чашку лимонада, чтобы Томми было что попить, когда проснётся.

Не зная, чем ещё заняться, я включаю старый подержанный ноутбук и просматриваю свой бюджет. Я сдаю в аренду двадцать акров земли семье Пруиттсов, и это дает мне хоть что-то. От самой фермы доход ещё меньше. Поддержка от Корпуса полезна, но совсем не достаточна. Я просматриваю счета, ни один из которых не могу оплатить.

Внезапно раздается телефонный звонок. Томми шевелится, но снова засыпает, потому что я быстро хватаю трубку.

— Алло?

— Миссис Барретт? Это сержант-майор Брэдфорд. Я хотел поделиться с вами новостью. Капрал Дерек Уэст найден. В настоящее время он проходит реабилитацию в медицинском центре в Сан-Антонио.

— Вы... они нашли его? Живым?

— Да, мэм. Мы получили сведения, указывающие на место его возможного пребывания. Разведка подтвердила эту информацию, и отряд морских пехотинцев освободил его.

Я не знаю, что чувствовать по поводу услышанного.

— Он... он в порядке?

— Ему пришлось нелегко. Три года в плену... Ему нужно какое-то время на восстановление, но, я полагаю, со временем он поправится, да.

— Мне стоит его навестить?

— На самом деле, я думаю, что будет лучше повременить с визитами. Пройдет некоторое время, прежде чем он сможет вернуться в общество. Медицинский персонал считает, что пока он должен оставаться в изоляции, а потом они постепенно будут выводить его из этого состояния. Как говорят специалисты, поначалу ему может быть очень тяжело.

— Это можно понять.