Джанни Родари – Новогодний подарок (страница 94)
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
Синьорине Дельфине все это кажется очень смешным. Ложась спать, она думает: «Что за дурацкая работа? Какой смысл в ней? Эти богачи просто сумасшедшие люди!»
Другие пятеро не смеются и не задают себе никаких вопросов. Им хорошо платят. Каждый получает, как президент республики, плюс питание, жилье и сколько угодно карамели на выбор. Карамель для того, чтобы не пересыхало в горле. О чем, спрашивается, им еще думать?
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
И в воскресенье работают. И даже в рождество. И в новогоднюю ночь.
Они не знают, что во всех комнатах мансарды установлено множество крохотных невидимых микрофонов, которые связаны с маленькими динамиками, спрятанными в разных местах по всей вилле. Один лежит даже под подушкой в постели синьора барона, другой спрятан в рояле в музыкальной гостиной. Два других — в ванной комнате барона: в кране с горячей водой и в кране с холодной водой. В любую минуту, где бы он ни находился — в винном погребе или библиотеке, в столовой или туалете, — барон Ламберто может нажать кнопку и услышать:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
И мажордом Ансельмо тоже, по крайней мере, каждые полчаса проверяет, хорошо ли идет работа там, наверху под крышей, нет ли пауз и достаточно ли четко произносится имя барона: надо, чтобы каждый слог звучал громко и ясно, чтобы все шестеро честно зарабатывали свой хлеб и свою карамель.
Синьор барон вообще-то не очень доволен.
— Согласись, Ансельмо, — жалуется он, — заглавная буква ведь не слышна!
— К сожалению, синьор барон, нет никакого способа произносить прописную букву иначе, чем строчную. Есть такой недостаток у разговорного языка, ничего не поделаешь!
— Знаю, но это очень досадно. Заглавное «Л» моего имени звучит совершенно так же, как «л» в словах лошадь, людоед, ляжка. Это просто унизительно. Я не понимаю, как мог великий Наполеон мириться с тем, что «Н» в его императорском имени звучит так же, как в словах навоз, немощь, неряха!
— Намордник, надзиратель, национализация, — добавляет Ансельмо.
— Что это значит — национализация?
— Это когда собственность частных лиц передается во владение государства.
Барон размышляет.
— Они должны, по крайней мере, стараться хотя бы мысленным взором видеть мое имя с прописной буквой «л».
— Это можно, — говорит Ансельмо. — Мы наклеим на стены их комнат плакаты с вашим именем, написанным крупными печатными буквами, чтобы они видели его, когда произносят.
— Неплохо придумано. Кроме того, надо сказать синьоре Дзанци, чтобы она не растягивала так сильно второй слог и не укорачивала третий, а то у нее получается какое-то блеяние — бе-е, бе-е, бе-е. Этого непременно следует избегать.
— Будет сделано, синьор барон. Если позволите, я в таком случае попрошу и синьора Бергамини не слишком разделять ваше имя на слоги. А то у него получается, как бы это вам сказать, словно на стадионе во время футбольного матча… Будто кричит болельщик: «Лам-бер-то! Лам-бер-то!..»
— Да уж позаботься, Ансельмо, позаботься. А у них есть какие-нибудь просьбы ко мне?
— Синьора Мерло хотела бы, чтобы вы разрешили ей вязать во время работы.
— Не возражаю, лишь бы только она не вздумала вслух считать петли.
— Синьор Джакомини хотел бы, чтобы вы разрешили ему ловить рыбу из окна комнаты на северной стороне дома, что прямо над водой.
— Но ведь в озере Орта нет никакой рыбы…
— Я тоже сказал ему об этом. Я объяснил, что это мертвое озеро. Он ответил, что для него важно ловить рыбу, а не вылавливать ее, так что мертвое это озеро или живое, для него, настоящего рыболова, не имеет никакого значения.
— Тогда пусть ловит.
Барон встает, опираясь на две палки с массивными золотыми набалдашниками, хромая (номер двадцать три — хромота) делает три шага к ближайшему дивану и тяжело опускается на него. Нажимает другую кнопку и слышит:
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
— Это голос синьорины Дельфины.
— Да, синьор барон.
— Какое красивое произношение. Отчетливо слышна каждая буква имени, а ведь оно, как ты, Ансельмо, конечно, заметил, состоит из восьми различных букв.
— И мое тоже, если синьор барон позволит заметить.
— И твое. И Дельфины. Все имена красивы, если ни одна буква в них не повторяется. Иногда красивы и другие. Бедную маму, например, звали Оттавиа. В ее имени «а» повторено, а «т» удвоено. Поэтому оно тоже звучит очень красиво. И мне так жаль, что моя сестра захотела назвать своего единственного сына Оттавио. Это имя начинается и кончается одной и той же гласной. И эти два «о» создают впечатление, будто имя поставлено в скобки. Имя в скобках — разве это дело! Наверное, поэтому я так не люблю Оттавио. Не думаю, что оставлю его наследником всех моих богатств… К сожалению, других родственников у меня нет…
— Нет, синьор барон.
— Все умерли раньше меня, кроме Оттавио. И он ждет моих похорон, разумеется. Кстати, нет ли каких новостей о дорогом племяннике?
— Нет, синьор барон. Последний раз он просил одолжить двадцать пять миллионов, чтобы уплатить долг. Это было год назад.
— Да, помню. Он проиграл их в кегли. Все такой же легкомысленный, как всегда. Ладно, Ансельмо, приготовь мне настой ромашки.
У барона Ламберто самая большая в мире коллекция сушеной ромашки. У него есть ромашка с Альп и Апеннин, с Кавказа и Пиренеев, с Сьерры и Анд, даже со склонов Гималаев. Каждый вид ромашки хранится в отдельном шкафу, где на табличке указаны место, год и день сбора.
— Сегодня я бы посоветовал вам, — говорит Ансельмо, — ромашку из Римской Кампаньи, 1945 года.
— Решай сам, Ансельмо, решай сам.
Раз в году вилла открывает свои двери и ворота, и туристы могут осмотреть коллекции барона Ламберто — коллекцию сушеной ромашки, зонтиков и картин голландских художников XVII века… Посмотреть на них приезжают со всех концов света, и лодочники Орты, которые на своих весельных и моторных лодках перевозят посетителей на остров, в этот день просто обогащаются.
2
Идет смена синьорины Дзанци.
— Ламберто, Ламберто, Ламберто…
Она очень старается не выделять второй слог, чтобы не слышалось это блеяние — «бе-е, бе-е, бе-е», за которое ее упрекнули. Она тоже, как и синьора Мерло, чтобы не скучать, вяжет на спицах и чувствует себя совсем неплохо. Ей даже не приходится считать петли, руки делают это сами.
В другой комнате мансарды молодой Армандо слушает рассуждения синьорины Дельфины.
— Эта работа, — говорит она, — не по мне.
— А я нахожу ее очень легкой, — возражает Армандо. — Представьте, что было бы, если б нам надо было повторять слово «птерозавр».
— А что это значит?
— Доисторический летающий ящер. На прошлой неделе был в кроссворде.
— Но при чем тут птерозавр! Эта работа все равно была бы в высшей степени загадочной, даже если б нам пришлось без конца повторять слова «печка», или «картошка».
— Не вижу ничего загадочного. Барон платит, мы делаем то, что он приказывает. Просто и ясно. Он вкладывает капитал, мы трудимся. Осел останавливается там, где велит хозяин.
— А результат? Я десять лет работала на чулочной фабрике. Хозяин платил (мало, по правде говоря), я работала, и в результате люди имели чулки. А мы что производим?
— Синьорина, не усложняйте дело. Считайте, что вам платят за рекламирование мыла «Пик-Пук». Вам не надо производить это мыло, надо только говорить: «Пик-Пук», «Пик-Пук», «Пик-Пук». И люди бегут покупать это мыло, потому что, когда они моют лицо, им кажется, будто они слышат ваш нежный голосок и видят ваш хорошенький носик.
— Оставим комплименты. Мы не делаем рекламу барону Ламберто, — он ведь не продается. К тому же мы работаем втайне, словно речь идет о чем-то запретном.
— Наверное, это военная тайна.
— Ну что вы…
— Какой-нибудь атомный секрет…
— Да бросьте…
— Синьорина, я подсчитал, что каждый раз, когда я произношу слово «Ламберто», я зарабатываю пятьсот лир. Это, по-вашему, мало? Условия тут отличные. Кухня превосходная. Сегодня, например, синьор Ансельмо подал нам трюфели с рисом и утку по-пекински. Я двенадцать лет работал на заводе, где делают холодильники, но ел только хлеб с самой дешевой колбасой. Тут же я начинаю толстеть, а когда я попросил от имени всех нас, чтобы одну из комнат переоборудовали в спортивный зал, нашу просьбу выполнили в тот же день. И какой спортинвентарь — как у миллионеров! Вы ведь тоже с удовольствием будете заниматься гимнастикой. Так в чем же дело, чем вы недовольны?
— Я довольна, но я люблю понимать смысл того, что я делаю.
— А когда поймете, что вы с ним, этим смыслом, станете делать? Кофе варить?
Теперь смена синьоры Мерло. В другой комнате спокойно отдыхают синьор Бергамини и синьор Джакомини, который, как обычно, ловит рыбу. Он забросил удочку из окна и ждет. Ловить рыбу умеют все — так, по крайней мере, считает он.
— Это как на Олимпиаде, — объясняет синьор Джакомини. — Важно участвовать, а не побеждать.