Джанис Парьят – Морской конек (страница 48)
Всю дорогу в Винтеруэйл я ждал вопросов Майры о том, что произошло. Вместо этого она включила радио и на полпути поймала прогноз погоды для судоводителей. Тишина наполнилась ночной литанией, медленной, методичной речью синоптика, успокаивающей, гипнотической.
Когда прогноз закончился, начались новости. Спокойный, сухой голос диктора сообщал о районах, пострадавших от наводнения.
– Фельдшер говорил со мной, – сказала Майра. – Отец ненадолго пришел в сознание в машине «Скорой помощи» по дороге в больницу. Он был дезориентирован, постоянно бормотал.
– Что он сказал?
– Я часто говорила ему – будь осторожнее с Генералом, он хороший конь, но слишком нервный. Дома мы сначала пытались приучить его к прыжкам через канаву, ну знаешь, клали в нее палки или мешки для мусора, потом пытались просто убедить его постоять рядом с ней, но ничего не выходило, и мы сдались.
Я мягко повторил вопрос.
Она не сводила глаз с дороги.
– Он все время повторял: я знал, что это произойдет, – добавила она, – как какое-то пророчество.
На следующий день я остался в Винтеруэйле. Майра сказала, что позвонит из больницы, если что-то случится, но предпочитает, чтобы я остался дома, составил компанию Эллиоту.
– Ты уверена?
Она кивнула, надела твидовое пальто, берет. У двери я остановил ее, взял за руку, но слова застряли у меня в горле.
– Осторожнее на дороге.
Все утро мы с Эллиотом провели в кабинете хозяйки. Он даже не подумал подойти к пианино, предпочтя сидеть на корточках на полу, который завалил бумагой и сломанными карандашами.
– А где мама? – спросил он вдруг, подняв голову и оглядевшись, будто она могла внезапно материализоваться из ниоткуда.
– Навещает дедушку… он сильно ударился. Он в больнице.
– Ой, – он вернулся к рисунку, но тут же вновь вскинул голову. – Он ведь поправится?
– Я не… да, с ним все будет в порядке.
И для него мир вернулся к привычному порядку вещей.
Я сидел в вольтеровском кресле у окна, пытаясь делать вид, будто работаю над статьей для Нити. Смотрел, как дождь стучит в стекло в бессильной и неутомимой ярости.
Работает ли память, когда отключено сознание? – спросила Майра прошлой ночью, сидя на диване. Даже если мы могли бы сосредоточиться на чем-то одном, без памяти мы бы этого не осознавали, потому что забывали бы, о чем думали секунду назад. Я постарался не допустить эту мысль –
На обед миссис Хаммонд принесла нам чай и сэндвичи, яйца и кресс-салат, ветчину и горчицу. Крепкий чай с молоком.
– Есть новости? – спросила она. Ее обычная сухость ушла, сменившись беспокойством. Она была высокой, чуть сутулилась, будто постоянно извиняясь за свой рост. Складывала на груди руки, большие, но изящные.
– Боюсь, что нет… пока нет. Я скажу вам, если Майра позвонит, – вежливо добавил я. Она кивнула.
– Как говорится, если нет новостей, это хорошая новость, – она немного постояла в дверном проеме, а потом резко повернулась и вышла.
День прошел медленно.
Эллиот занервничал, устав от своих рисунков и солдатиков, от того, что пришлось торчать взаперти. По-прежнему шел дождь, и мы не могли выбраться на прогулку, он не мог покататься на велосипеде.
– Я посмотрю телевизор? – спросил он. Я не нашел причин, почему нет.
Он сел в уголке дивана, стал переключать каналы, пока не остановился на чем-то оживленном и красочном. В комнате что-то зазвенело, загрохотало, видимо, падая с большой высоты, и Эллиот захихикал, тут же погрузившись в эту атмосферу.
Несмотря на слабый сигнал, я снова и снова проверял телефон. Но если бы Майра позвонила, то на домашний номер. Телефон в коридоре, черный и архаичный, молчал.
К вечеру я начал нервно расхаживать туда-сюда, от окна к стулу и обратно. Заглядывал через шторы. Стоял у входной двери. Ждал звука подъезжающей машины у ворот, скрежета покрышек по гравию.
Майра вернулась до ужина, уставшая, измученная после дня в больнице, поездки под дождем туда и обратно. Его вывели из искусственной комы, но он был очень слаб после операции и сильной потери крови.
– Если он переживет сегодняшний вечер… – она не договорила. Под ее глазами залегли темные тени.
Мы тихо, молча поужинали тушеной бараниной, хлебом и чеддером. Миссис Хаммонд уложила Эллиота в постель.
– Если честно, я мало чем могла ему помочь, – сказала Майра. – Я дежурила у его постели, но он был слишком слаб, чтобы говорить… Не думаю, что он вообще знал, что я там. Я заметила, – добавила она, – что он оброс щетиной и нуждался в бритье. Было странно видеть его таким.
Я спросил, почему. Она закинула ноги на диван, словно вписала себя в его кожаную рамку.
– Потому что, сколько я себя помню, мой отец всегда был… безупречен. Как будто маска, которую он надевал каждый день, должна быть настолько идеальной, насколько это вообще возможно. Я часто думала, почему это так, когда видела другие семьи, отцов моих друзей… они были намного проще в своей одежде, своих привычках. Сегодня я увидела его небритым и подумала, что это расстроило бы его больше всего.
Я опустил глаза, обвел взглядом туфли, коврик. Промолчал.
Телефон зазвонил, когда мы сидели здесь бок о бок, и сонная Майра прижалась к моему плечу. Я забыл, до чего пронзителен и напыщен звонок стационарного телефона. Мы не сразу отреагировали.
– Я отвечу, – тихо сказала она, поднялась и вышла в коридор. Нужно ли было следовать за ней? Это грубо, подумал я. Почему-то мне не пришло в голову, что звонили из больницы.
– Да… это Майра, его дочь.
Но это было так.
Похороны прошли спустя две недели после Рождества.
В холодное, ветреное утро, в которое все старались, как могли, удержать в руках зонты. Я хотел стоять с краю, чувствуя, что не имею права быть в первых рядах, но Майра настояла.
– Пожалуйста.
Так что я смотрел, как священник благословляет землю, где Филипа должны были похоронить, как опускается гроб –
Дождь сыпался маленькими ледяными шариками.
На поминках стало чуть легче. Я стоял у стойки, ел бутерброды с огурцами, пил чай – чашка за чашкой. Не от голода или жажды, а просто чтобы чем-то занять руки. Чтобы сделать вид, что я участвую в этом ритуале так же, как все. Я не знал, кажется мне это или в самом деле все глаза устремлены на меня, смотрят мне в спину, все шепчутся о том, какую роль я сыграл в этой трагедии.
Порой Майра, проходя мимо, сжимала мою руку, пытаясь что-то от меня получить – может быть, силу или немного тепла. Я никого не знал, кроме нее и Эллиота, и говорил по большей части с ним.
– А дедушка вернется, если я буду каждый день играть на пианино?
Твой дедушка, сказал я как можно мягче, не вернется.
– Но это его обрадует, а если он обрадуется, то может вернуться.
– Если игра доставит тебе радость, то и ему тоже… но нет, вернуться он не сможет.
– Это я виноват, – сказал он, и его глаза наполнились слезами.
Нет, сказал я, попытавшись его обнять, совсем нет… но он увернулся и, плача, побежал к Майре.
К тому времени как все разошлись, она стала еще бледнее, вымотанная всем случившимся. Миссис Хаммонд оставила в кабинете хозяйки суп и сэндвичи, разожгла камин. Принесла на подносе бутылку бренди и фляжку с теплой водой.
– Не знаю, что бы я без нее делала, – сказала Майра, наливая себе бренди. Медленно выпила темно-золотую жидкость, подошла ко мне, сидевшему у камина. – Ты сегодня тут будешь спать?
В эти две недели они с Эллиотом спали на чердаке. Это невыносимо, сказала она, находиться так близко от комнаты погибшего. Мне стелили на полу.
Я обнял ее за талию. Как ей удобно… Тишина наполнилась треском дерева – оно, шипя, делилось своими секретами. Майра посмотрела на меня. Ее глаза блестели в свете огня.
– Спасибо, что остался.
Я неловко поднялся на ноги. Я сказал, что после всего, что случилось, я не мог уехать.
Как-то профессор Махесар процитировал нам эпизод из «Федры» Платона, где Сократ сравнивает душу с колесницей, запряженной парой крылатых лошадей. Богу достались два послушных животных, а человеку – лишь одна, а другая – смертная и непокорная. Одна тянет душу вверх, к добру и храбрости, а другая погружает во тьму и хаос. Они постоянно борются в каждом из нас.
Все свои зимние каникулы я провел в Винтеруэйле.
Встретил Рождество не у елки, а в поездках в больницу, встречах с распорядителем похорон и визитах в кабинет судебного следователя, где я вновь описал то, что произошло тем утром. Нет никаких сомнений, что часто повторяемая ложь становится реальностью. Эта ткань сплетена так замысловато, что ничего невозможно разобрать.