Джанис Парьят – Морской конек (страница 43)

И я рассказал, сперва медленно и сбивчиво, не привыкший рассказывать о себе, – о журнале, куда устроился по настоянию Нити, о том, как он чуть не закрылся, о том, как мне на год захотелось уехать из Лондона, и о поразительном совпадении.

– Все это благодаря Сантану, конечно…

– А Сантану чем занимается?

Я рассказал и об этом.

– Какой он?

Я рассмеялся.

– Немного нелюдим, влюблен в творческую личность.

– Как и все мы.

Я не стал рассказывать о том, что он сообщил мне незадолго до того, как я покинул Лондон. Когда мы зашли в бар по пути на Рождественскую вечеринку. О Яре и бесконечном сердце. О дерзкой, красивой Яре, ее темных глазах с серебристыми искрами. Может быть, Майра сказала бы, что они пробыли вместе совсем недолго, что ему будет не так больно с ней расстаться. Но любовь имеет мало общего со временем. Иногда любовь – вспышка света, и одной недели, месяца или года хватит, чтобы озарить целую жизнь. Не стоит считать краткость лишенной глубины. Иначе чего стоят восход солнца, ариетта, хайку?

В жизни все мимолетно, и любовь тоже.

Больше мы с Сантану с тех пор не виделись. Может быть, Ева стала бы для него лучшей компанией, но она была далеко, в Японии с Тамсин.

Я рассказал Майре о Еве. О ее шелковых пестрых платьях. Безукоризненной прическе. Глубокой зияющей пустоте. Я рассказал ей о Стефане.

– Он посылает ей цветы, отмечая время.

Любовь в форме лилий.

Майра вздохнула.

– Разве я могу назвать ее глупой? Я не имею права.

И я не имел.

Мы сжигали бревно за бревном, чтобы поддерживать пламя. Я рассказал ей о том, как в детстве мы с сестрой сушили на солнце апельсиновые корки, а потом бросали в камин. Они вспыхивали в огне – крошечный фейерверк, каждый раз приводивший нас в восторг. Апельсины были запахом моего детства.

– Краска, – сказала она. – Моего – краска. Я сидела рядом с матерью и часами играла со старыми тюбиками и кистями. Она называла меня своей маленькой помощницей, – и Майра рассмеялась, поднеся стакан к губам. Она посмотрела на меня, ее глаза были цвета летнего вечера, глубокого, бесконечного синего цвета. Ее волосы сияли расплавленной бронзой. Как деревья в Лондоне осенью, в мой потерянный сезон. На мгновение мне захотелось прикоснуться к ней, к изгибу ее щеки, на которую падал свет, к плоскости ее руки в отблесках костра.

– Как ты думаешь, – спросила она, – воспоминания о прошедшем счастье – радостные или грустные?

Густое вино жгло мне язык.

– Ни то, ни другое, – сказал я. – И то, и другое.

Память возвращает нам то, что у нас было, только при условии, что мы признаем это потерянным.

Чтобы изменить мир, сперва нужно понять, что он закончился.

Потом, ощущая во всем теле тихое мелодичное жужжание, я поднялся по лестнице на чердак, скользя по мокрым деревянным ступеням. Комната лежала в непроглядной мгле, дождь стучал громче, ближе, барабанил по окнам, вырезанным в крыше. Впусти меня.

Когда я начал засыпать, убаюканный вином и ветром, мне показалось, будто я услышал, как открылась дверь, услышал тихий звук шагов, шелест дыхания. Мне привиделось, как теплое, мокрое от дождя тело скользнуло в кровать и прижалось ко мне.

Это был Николас.

Это был кто-то меньше, легче, его волосы были длиннее, губы – нежнее. Шелковый халат легко соскользнул. Кто-то с гладкой, как прибрежный камень, кожей, с гибкой шеей, кто-то полный глубокой, бесконечной влаги. Она взобралась на меня в темноте, ее губы раскрылись, как лепестки, она была такой легкой под моими прикосновениями, такой неловкой. Крошечная родинка на ее шее стала маяком, к которому я возвращался снова и снова. Она была вином и огнем. Яростным восхождением. В ту ночь существа над нами молчали, и наблюдали за нами только дождь и тьма, и что-то еще выше, над звездами. Когда все закончилось, я зарылся лицом в ее плечо, и она, тихо застонав, впилась в меня пальцами, легкими, как бабочки.

Как-то, бродя по Лондону, заплутав неподалеку от Гайд-парка, я заглянул в арт-галерею, открытую до позднего вечера. Она светилась белым и стеклянным, и я решил зайти, потому что там, похоже, не выставлялось ничего. Кроме зеркал. Я был заинтригован.

Они стояли вдоль стен, одни замутненные, другие необычайно яркие. На некоторые были наклеены рисунки, изображавшие стулья, одинокие фигуры, дорожные знаки, деревья. Это были не стеклянные зеркала, объяснила экскурсовод, а стальные, так что они не создавали двойного отражения, лишь прямое отражение зрителя.

– Прошлое за нами… и будущее перед нами.

Сумма всего, что мы есть, и всего, чем мы становимся.

– Или, – добавила экскурсовод, – согласно представлениям народа аймара из Анд, прошлое лежит перед нами.

Потому что его можно увидеть. Оно – то, кто ты есть, все, кем ты до этого был, и оно стоит перед тобой, ясное, но хрупкое отражение. А будущее стоит позади, неизвестное, невидимое, непостижимое.

Стоя там, мельком видя себя в этих странных картинах, я думал о том, как наши отражения населяют одни и те же и вместе с тем совершенно разные миры, постоянно находясь в состоянии становления кем-то другим. И все же есть моменты, когда мы можем поднести палец к зеркалу, коснуться своего отражения и стать с ним необъяснимо идентичным.

Так случилось и в Винтеруэйле.

– Это другая страна, – прокричал я, чтобы она услышала мой голос сквозь ветер, хлещущий по болоту. Невозможно было представить себе, что Лондон, как и любой другой город, находится отсюда в нескольких часах езды. Что такие места могут существовать в любой близости друг от друга. Я не думал, что в Англии, с ее удивительным чувством причудливого и миниатюрного, достаточно места для обширных открытых пространств.

– Я однажды привезла сюда Николаса, – сказала Майра. – Ему ужасно не понравилось. Он любит только неистовое безумие города.

Она стояла рядом со мной в твидовом пальто и шерстяном берете и курила, ее перчатки были в пятнах пепла. Я все еще чувствовал вкус ее дымно-винного языка. Рано утром я проснулся рядом с ее вытянутым телом. Она повернулась ко мне обнаженной спиной, гладкой, как камень, с впадинкой между лопаток спиной, покрытой светлыми веснушками. Я хотел провести пальцами по ее контуру, взять ее в руки, как тонкий лист. Вскоре она проснулась и ушла, сказав, что не хотела бы, чтобы Эллиот проснулся и обнаружил, что ее нет, но даже сейчас, после завтрака и прогулки по вересковой пустоши, я все еще был ей переполнен. Я хотел встать позади нее, рядом с ней, впереди, все сразу, чтобы ветер, куда бы он ни подул, доносил до меня ее запах.

Как бесконечно скромны шаги, меняющие нашу жизнь. До чего они лишены всякой пышности.

Сейчас, если бы не наводнение, я ехал бы поездом в Лондон.

Филип, который вернулся тем утром раньше, чем мы ожидали, принес новость: поваленные деревья нарушили работу железной дороги, ведущей в город. Они поломали рельсы, и, поскольку было воскресенье, дорога могла возобновить работу только на следующий день.

– Ой, значит, сейчас ты не сможешь уехать, – сказала Майра.

Я сказал, что рельсы наверняка уже начали менять, и, может быть, я потрачу несколько лишних часов, но в конце концов вернусь в город…

– Да что ты… эти строители ужасны. Оставайся, сходим к болотам. Твой билет ведь действует до конца недели?

Так и было.

Филип сидел в стороне, помешивая чай, молча наблюдая за нами.

– Смотри, мама! – Эллиот перелез через кучу сухой осоки. Вдали паслось стадо пони. Они были меньше и крепче, чем ирландские гунтеры Филипа. Их бурая масть была темнее, грива грубее и короче.

– Это одна из старейших пород в мире, – сказала Майра, – представляешь? Они неизменны вот уже двенадцать тысяч лет.

Как морские коньки.

– От этого чувствуешь, что твоя жизнь такая… мимолетная…

Я обнял ее за талию; в этот момент мне не хотелось говорить об эфемерности. Мне вновь приснился Ленни, и если бы она не лежала рядом со мной, когда я проснулся, меня опять наполнила бы застарелая грусть. Но она улетучилась, когда Майра сонно улыбнулась и погладила меня по щеке. Вересковые пустоши, простиравшиеся перед нами, поднимались и опускались, а за нами были плоскими, как море. Этой зимой снега еще не было, но иней блестел в полуденном свете. Чем дольше я стоял там, тем больше погружался в прекрасную оторванность от мира.

Мы шли обратно к дороге, осторожно шагая по клочкам осоки, стараясь не наступать на заболоченные участки. Майра сказала, что домой мы отправимся другим, более долгим путем, вдоль пляжа, чтобы я мог увидеть самые высокие утесы. Маршрут в двадцать одну милю, а по дороге можно остановиться в пабе и перекусить.

– А завтра, – добавила она, – можно посетить великолепный Эксетер, собор двенадцатого века.

Радио в машине то и дело трещало, умолкало, звучали лишь отдельные куски. Эллиот сидел сзади, играл со своими игрушечными солдатиками, которые теперь ехали на воображаемых пони из вересковой пустоши.

– Я подумала, – сказала Майра, – почему бы тебе не остаться на Рождество? До него, – добавила она, – оставалось всего несколько дней.

Я не знал, что ответить.

– Будет весело. Великолепная жареная индейка миссис Хаммонд, крекеры, эгног[51], и обещаю, что куплю тебе подарок.

Я сказал, что не уверен, будет ли этому рад ее отец. Только из-за него я бы предпочел уехать по расписанию.

Она не сводила глаз с дороги.