Джанис Парьят – Морской конек (страница 32)

Я все еще слышал ее голос, спокойный, как безветренное море.

Если бы я не пришел на концерт, остался дома, я мог никогда не узнать. Нет, точки, в которых можно было бы выбрать момент обреченной уловки, лежат еще дальше – бесчисленное множество. Это место было по крайней мере подходящим. Станции, аэропорты и доки – свидетели бесконечных отъездов, резервуары потенциальных путешествий, возможных событий, скользких и мимолетных, прерванных и почти рожденных миров. Я смотрел на железнодорожные пути, которые соединялись и разбегались, отражали свет.

Сложно ли понять эту паутину связей, это запутанное пересечение линий?

В какой-то момент мы чувствуем себя обязанными учитывать каждое решение, каждое обстоятельство, которое приводит нас к определенному моменту. Закрашиваем поверхность и не оставляем свободных мест.

Horror vacui. Боязнь пустоты.

В конце мы все становимся картографами, оглядываемся на карту нашей жизни. Отмечаем неравномерность нашего существования, надеемся, что никто больше не исчезнет – ни мы сами, ни люди, которых мы любим.

– Вы закончили? – спросил жизнерадостный молодой голос. Официантка в опрятном красном фартуке, светлые волосы которой были стянуты в конский хвост, стояла у моего правого плеча и смотрела на недопитый кофе. – Ой, извините.

Раздался гудок поезда, уходившего на Оксфорд.

– Нет, я все, спасибо, – я жестом показал, что можно убирать посуду.

– Хотите что-нибудь еще?

Я ответил не сразу. Три циферблата смеялись над моими ожиданиями.

– Нет, спасибо.

Я натянул пальто, застегнул его, обмотал шею шерстяным шарфом. Когда я уже уходил, направлялся к платформе мимо эскалаторов, я услышал крик:

– Извините… простите… извините меня…

Обернувшись, я увидел, что официантка приближается ко мне, сжимая в руке клочок бумаги.

– Я чуть не забыла спросить – вы, случайно, не ждали кого-то по имени… – она сверилась с листком, – Майра?

– Да, ждал.

– А вы, – она вновь заглянула в листок, – Неемия?

– Да, это я.

Она улыбнулась с радостью и облегчением.

– Сегодня утром заходила женщина и просила кого-то из нас вам передать. Сказала, что ей пришлось уехать раньше, чем она собиралась.

– Спасибо.

– Не за что. Я чуть не забыла, но тут никто не сидел так долго, кроме вас… надо было спросить вас пораньше… а я забыла.

Она была совсем юной, похоже, только после школы, и я не мог даже представить, какие приключения ей пришлось пережить. Я сказал, что это очень мило с ее стороны и что она очень мне помогла.

– Не за что, – она пожелала мне хорошего дня, прежде чем умчаться обратно. Лист бумаги был вырван из блокнота, его края – неровными. На нем был нацарапан имейл и два слова: напиши мне.

Помню, как-то вечером, в бунгало, Майра была полна кипучей энергии. Ее настроения витали в воздухе под влиянием чего-то неуловимого. Он заявила, что нужно устроить здесь концерт. Переделать гардеробную в сцену. Включить как можно больше обогревателей, пусть горят и излучают тепло. Мини-бар открыть. Занавески задернуть. В центре будет ее личное пространство. Стул и нотный пюпитр. И все, добавила она в заключение, на ее концерте должны быть в костюмах.

– В костюмах?

– Возьми напрокат, милый, или одолжи у кого-то.

– Но…

– Найди. Укради.

Николас, тихо сидевший в углу, сказал, что найдет для меня что-нибудь подходящее. Метнулся к шкафу, стал бросать на кровать его содержимое. Брюки, слишком длинные, но сойдут. Изысканная рубашка цвета слоновой кости.

– Ты уверен… – начал я. Он отмахнулся от моих слов.

Наконец я был одет как надо. Наряд сидел, пожалуй, не особенно по фигуре, но галстук-бабочка, заявил Николас, была идеальна. Мы ждали в гостиной и пили, чуть позже к нам подключилась Майра. Она стянула волосы серебряной лентой, переплетенной с ниткой жемчуга, а ее бледно-серебристое платье было цвета неба после дождя. Для нее Николас открыл бутылку вина, последнюю бутылку «Неббиоло». Майра и без вина была в веселом настроении, но теперь ее щеки разгорелись.

Она села рядом со мной на диван, провела пальцами по моей руке, смерила меня ясным, спокойным взглядом. Наклонилась ниже, ее вырез был низким, ткань – тонкой. Ее духи кружили голову, пахли лилиями.

Что он подумает?

Я заметил, как она посматривает на Николаса, сидевшего в кресле в стороне от нас, но не смог разгадать выражения их лиц.

Она хочет его разозлить?

– Почему ты не начинаешь концерт? Разве не за этим мы собрались? – его голос был мягким, как виски, которое мы пили.

– Когда буду готова, начну, – она повернулась ко мне. – Будешь моим виночерпием, мое сокровище? Нальешь мне еще?

Я наполнил ее бокал, свой тоже. Комната сильно нагрелась, в костюмах нам стало не по себе. Но она не разрешила нам ни ослабить галстуки, ни снять пиджаки. Когда уже как следует перевалило за девять, она объявила, что сольный концерт начинается. На сегодня она приготовила кое-что из Брамса…

– Кто бы сомневался, – пробормотал Николас. – А нельзя сыграть что-нибудь другое?

Она чуть шлепнула его, будто ветер хлестнул море.

– Я буду играть то, что указано в программе. Брамс, соната фа минор. Соч. 120, номер 1. Виваче[44].

Зазвучало живое, бурное крещендо – то долгая нервная меланхолия, то вспышки кипучей энергии. Оно было почти шизофренично в своей способности сочетать то и другое на одной нотной странице.

Оно было таким, как сама Майра.

Я видел, как она смотрит, как мы смотрим на нее – обнаженные руки, голую шею, грудь в вырезе декольте. Желание имеет форму виолы. Оно помчалось по струнам инструмента, заняло собой всю комнату, весь мир. Оно соскользнуло в темноту бурным потоком, прежде чем вернуться на струны. Желанием кипели резонаторное отверстие и длинный смычок, встречаясь и расставаясь.

В нас сливались бутылки вина и виски. Золотая жидкость и теплая кровь. Где-то к полночи – всплеск шампанского, залившего ей платье, приникшего, как бледная вторая кожа, к изгибам ее грудей, ее животу. Николас принес толстые, изысканные сигары, дым роскошно извивался между наших пальцев, наших губ. Мы плыли, как корабли, навстречу чему-то звучавшему внутри граммофона, какому-то блюзовому джазу, игравшему снаружи и внутри моей головы. Она танцевала со мной, мои руки обнимали ее талию, изгибы ее бедер – а он смотрел. Ее груди прижались ко мне, когда она откинулась назад и рассмеялась. Внезапно мы все трое повалились друг на друга – алкоголь вскружил нам головы, и чтобы встать, мы цеплялись за руки и плечи. Ночь разлетелась похожими на снежинки цветными хлопьями, засыпавшими наши воспоминания.

Помню, как я вернулся в гостевую комнату, растянулся на кровати, чувствуя, что алкоголь выжег из меня всю жизнь. Незадолго до рассвета, до того, как свет затопил небо, ко мне кто-то скользнул, потянулся к моей рубашке, моим брюкам, стал расстегивать их дрожащими пальцами. В воздухе витал запах ее духов, сильный и головокружительный, сладкий, как лилии. Я позвал ее по имени, и темный силуэт наклонился ко мне.

– Это я, – прошептал Николас мне в ухо.

– Майра, – сказал я, – ты пахнешь, как Майра.

Трудно было выбросить из головы эти воспоминания, целомудренно печатая: Дорогая Майра… Надеюсь, ты получила мое письмо… Ты планируешь в ближайшее время вновь приехать в Лондон? Честно говоря, все было далеко не так гладко. С чего начать? Как закончить? С любовью, Нем? С наилучшими пожеланиями? Я провел целый день, переписывая середину. В конце концов письмо вышло вежливым и кратким – в общем-то оно и нужно было только затем, чтобы мы начали переписку. Несколько дней спустя она ответила кучей извинений, любезностей и объяснений. Да, она приедет в Лондон, но выступать с концертами перед Рождеством, будет очень занята. Может быть, нам лучше будет встретиться где-нибудь еще – могу я заглянуть к ней?

Сперва мне понравилась идея отправиться в гости – я был не прочь уехать в сельскую местность, и мне вспомнились слова Сантану, что мне нужно ради разнообразия выехать из города. Но я не стал. Мне почему-то казалось, что придется постараться, чтобы не спугнуть ее ни словом, ни жестом. Так что я сдержанно обозначил ей свое расписание и закончил письмо беззаботно: как тебе будет удобно. Наши письма были полны несказанных слов и неотвеченных вопросов. Я решил, что мы обсудим все это, когда встретимся. Но, несмотря на мою осторожность, она не ответила.

Я перестал выключать ноутбук, ожидая, когда щелкнет новое сообщение. Бросался к нему, когда оно щелкало, только чтобы увидеть рекламу очередной выставки или письмо от Нити, связанное с работой – статьей, которую надо написать, текстом, который надо отредактировать. Находясь вне доступа к ноутбуку, я, как одержимый, проверял свой телефон. Что, если я так и не получу ответа от Майры? Что, если она решила оборвать наше общение? Экран смеялся надо мной в своей пустоте, отражении ее молчания.

Прошла неделя; она показалась мне бесконечной. Вдобавок на нас свалилась аномально влажная погода. И Рождество.

Все это началось задолго до двадцать пятого декабря. Из всех магазинов звучали рождественские песни, напоминая, что нужно быть хорошим, что Христос родился и что мы все должны в радостном унисоне мечтать о снеге. Оксфорд-стрит заполонили веселые палатки с подарками, сделанными преимущественно в Китае, и город просел под беспощадным наплывом покупателей. Напоминает Дивали[45] в Дели, сказал я Сантану. Мы продирались через Ковент-Гарден. Над нами с арочного потолка свисали гигантские серебристо-красные шары, увитые питонами зеленой мишуры.