Джакомо Казанова – Моя последняя любовь. Философия искушения (страница 134)

– Вам остается только один выход – послать апелляцию в Вену, – сказал я Торриано. Он ответил, едва сдерживаясь:

– Я буду апеллировать другим способом.

На следующий день мы уехали из Гертца. Подавая счет, хозяин гостиницы сказал, что я могу не платить, и тогда расход будет отнесен на счет графа. Этот и два предыдущие случая подобного рода красноречиво свидетельствовали, что мне предстоит провести шесть недель в обществе опасного оригинала.

В Спессу мы прибыли в два часа пополудни. Графский замок, построенный на горе, представлял собой большую башню совершенно невыразительной архитектуры. Обстановка комнат, составленная из мебели готического стиля, также не являла собой ничего примечательного. Торриано показал мне все в подробностях, вплоть до погреба и чердака. По окончании осмотра он проводил меня в маленькую каморку нижнего этажа, которая слуховым окном выходила во двор, и посему была лишена воздуха и солнца. Здесь же стояла кровать, показавшаяся мне подозрительной, кресло с отломанными колесиками, колченогие стулья и разваленный секретер.

– Вот и ваша комната, – сказал он, – как вам нравится? Мой батюшка, столь же страстный любитель наук, как и вы, просто обожал ее.

– У него был отменный вкус! – ответил я, слегка улыбнувшись.

– Сей апартамент имеет два больших преимущества – здесь вы никого не видите, и вас никто не видит.

– Охотно верю, ведь сюда и свет-то еле проникает.

– И вы будете наслаждаться здесь полнейшим спокойствием.

– Чувствительно вам признателен.

Я благодарил его с иронией, но сам задыхался от гнева, однако сей скот так ничего и не приметил. Обедали поздно, и поэтому ужина вообще не подавали. Кушанья оказались недурными, но зато вино было совсем скверное. Правда, Торриано хвалил свой погреб, и я сделал ему комплимент, притворившись, что принял слова его за чистую монету, но в опровержение собственных похвал пил одну только воду.

– Вы много едите и ничего не пьете, – сказал граф.

Я ничего не ответствовал на сию выходящую из ряда неучтивость. Через минуту граф резко поднял бокал и объявил, что сам он уже отобедал, а я могу оставаться за столом. Его новая выходка лишила меня аппетита, и я удалился к себе в комнату совершенно разъяренный. Время после обеда ушло на разбор бумаг, относившихся ко второй части моей «Истории польской смуты». В сумерках я вышел, чтобы спросить света, но звал и кричал понапрасну – никто меня не слышал. Пришлось с ругательствами возвращаться в свою трущобу. Какой вечер! И проклятый Торриано почитает это гостеприимством! Наконец, по прошествии получаса, лакей, похожий на крестьянина, принес мне вонючий канделябр. Неужели нельзя было дать восковую свечу или хотя бы лампу? Однако же я не сказал ни слова, решившись ни на что не жаловаться, а только спросил у сего деревенского чучела, определен ли ко мне в услужение хоть кто-нибудь.

– Конечно, сударь, совершенно верно.

– Так это ты?

– Конечно, сударь, то есть нет.

– Тогда пошли ко мне человека, которого назначил господин граф.

– Мы все готовы служить Вашей Светлости.

– Однако же моя светлость звала целых четверть часа, и никто не шел.

– Значит, вы кричали слишком слабо.

– Но, в конце концов, я желаю знать, кто будет убирать завтра утром мою комнату.

– Это делает служанка, потому что с утра мы работаем на пашне.

– Значит, мой ключ у служанки?

– Сударь потерял свой ключ?

– Да нет же, ключ от этой комнаты.

– Сударь шутит, ведь она не запирается.

– А как тогда закрываются двери?

– Их оставляют открытыми.

– Я не привык к подобным обычаям.

– Тогда сударю лучше поставить кровать поперек двери, или же я могу купить навесной замок.

Я едва не расхохотался на столь остроумное предложение. Мои обстоятельства с каждым часом менялись от плохих к еще худшим. Тем не менее я заставил себя сдержаться и отослал прочь сего служителя плуга. Затем я загородил дверь и сел работать. Не имея под рукой щипцов и пытаясь заменить их ножом, я имел несчастье загасить свечу. И вот мне пришлось ощупью добираться до постели, ибо темнота была совершенно непроницаема. Кровать оказалась сносной, но – о, несчастье! – всего лишь с одной простыней. Впрочем, усталость быстро усыпила меня. Пробудившись в восемь часов, я облачился в шлафрок, надел на голову ночной колпак и отправился пожелать хозяину доброго утра. Его уже причесывали, и другой лакей одновременно брил графа. Я рассказал ему о моих ночных злоключениях и неудобствах одной единственной простыни, чему он лишь посмеялся, а лакеи последовали примеру своего барина. Я же из ложного понятия о чести присоединился к их веселости. Конечно, мне надо было послать графа и его людей к самому дьяволу, но злой гений предопределил мне испытать все до конца. Когда туалет графа был закончен, я все в том же легком тоне сказал ему:

– А теперь нам пора завтракать.

– Так вы имеете обыкновение завтракать?

– Конечно, притом каждый день и с величайшей пунктуальностью.

– Но зато я никогда не завтракаю. Из-за моих каналий-крестьян у меня не остается на это времени.

– В таком случае, поскольку я лишен удовольствия иметь дело с этими канальями, прикажите подать мне завтрак.

– Конечно же, раз вам необходимо завтракать, я велю, чтобы каждое утро для вас готовили кофе с молоком.

Я сделал гримасу – летом в деревне, на свежем воздухе, когда аппетит не оставляет желать лучшего, обходиться какой-то чашкой кофе! Это уже выходило за пределы неудобств и делалось опасным для жизни. Однако я опять сдержался и продолжал:

– Не соблаговолите ли приказать вашему слуге причесывать и меня, когда у вас не будет в нем надобности.

– А разве вы не имеете камердинера?

– Я непременно привез бы его, если бы мог предположить, что подобная просьба затруднит вас.

– Меня это ничуть не затрудняет, просто я опасаюсь, как бы вам не пришлось подолгу ждать.

– Не извольте беспокоиться, я терпелив. Кстати, я еще должен просить вас о ключе для моей комнаты. Дело в том, что со мной важные бумаги, принадлежащие другим особам, за которые я несу ответственность.

– И у вас нет чемодана?

– Не могу же я поминутно открывать и закрывать чемодан.

– Послушайте, синьор Казанова, в моем доме вы можете ничего не опасаться.

– Я нисколько в этом не сомневаюсь и никогда не решился бы обвинить вас, если бы даже и затерялось какое-нибудь письмо, хотя это стало бы истинной моей погибелью.

Он улыбнулся и некоторое время раздумывал. Потом велел парикмахеру сказать управляющему, чтобы тот навесил на мою дверь замок и выдал мне ключ. Я же тем временем приметил на ночном столике восковую свечу и книгу. «Сам жжет восковые сечи, а меня отравляет сальными», – подумал я, машинально перебирая листы книги, которая содержала не лишенные интереса гравюры.

– Черт возьми! – вдруг воскликнул он. – Не трогайте это!

– Конечно же, – отвечал я, – молитвенник предмет священный, но не беспокойтесь, я никому не проговорюсь.

Произнеся эти слова, я покинул его, предварительно попросив сказать кухарке, чтобы она принесла мне бульон и шоколад, если у нее вдруг не окажется кофе. Возвратившись к себе в пещеру, ибо это была самая настоящая пещера, я предался печальным размышлениям о предстоящем мне приятном времяпрепровождении. Я испытывал жесточайшее искушение уехать, даже невзирая на тощее состояние моего кошелька, однако же отказался от подобного решения, которое, будучи оскорбительным для Торриано, могло привести к дурным последствиям. Главное мое неудобство заключалось в отвратительной свече, и я решился спросить у слуг, не велено ли принести мне восковых свечей. По прошествии часа слуга подал мне жалкую чашку кофе, уже смешанного с молоком и сахаром. Я рассмеялся, так как иначе надо было швырнуть ему поднос в лицо.

– Дурак! Разве так подают кофе?

– А кухарка всегда такой пьет.

– Это ее дело, но в следующий раз кофе, сливки и сахар чтобы были в разной посуде.

– Но кухарка варит кофе для всех в одной кастрюле, и каждый наливает оттуда в свой кофейник.

Меня просто трясло от ярости при перечислении всех этих подробностей. Я с раздражением спросил, почему вчера вечером он принес мне сальную свечу, а не восковую, как своему барину, и получил ответ, что управляющий держит свечи под ключом и выдает только для графского пользования. Поэтому мне и надо было обращаться к самому управляющему. В ту минуту сей последний как раз вошел в комнату со слесарем, который, не мешкая, навесил на дверь замок и подал мне ключ. Я же тем временем спросил о свечах.

– Господин граф не изволили ничего приказывать.

– Но ведь это разумеется само собой.

– У нас ничего само собой не разумеется. Я покупаю восковые свечи, и граф платит мне за каждую по мере надобности.

– Может быть, тогда вы уступите мне фунт по рыночной цене?

– Это как раз то, чем я могу услужить Вашей Светлости, но прежде я должен спросить разрешения у господина графа, ведь вы понимаете…

Приобретя таким образом восковые свечи, я отправился сделать променад перед обедом, который был назначен на час дня. И каково же было мое удивление, когда, возвратившись в половине первого, я обнаружил графа уже за столом! В чем могла заключаться причина этой цепи неучтивостей? Я был в совершенной растерянности, но все-таки еще раз сдержался и лишь сказал ему, что, полагаясь на слово управляющего, считал начало обеда никак не раньше часа пополудни.