Джакомо Казанова – Моя последняя любовь. Философия искушения (страница 129)
– Это невозможно! Рассудите сами, мой милый, куда я вас дену?
– Поручите мне дело и увидите! Я не трус и, может быть, не лишен некоторых талантов. Кроме того, я бегло говорю на языке той страны, куда вы отправляетесь.
– Я решительно не в состоянии предложить вам какое-нибудь занятие.
– В таком случае мне остается лишь пожелать Вашему Превосходительству удачи. Я же поеду в Рим. Желаю также, чтобы у вас не было причин раскаиваться! Ведь без моей помощи вам никогда не пройти Дарданеллы.
– Что за предсказания! Уж не оракул ли вы, или, может быть, пророк?
– И тот, и другой.
– Что ж, посмотрим, почтенный Калхас!
На следующее утро русская эскадра подняла паруса и вышла в море.
Я предполагал провести несколько дней в Риме, однако, узнав, что там находится мой братец-аббатик, поспешил уехать в Неаполь. Первым человеком, которого я встретил в этом городе, был кавалер Гудар, знакомый мне еще по Лондону. Он уже давно обосновался в Неаполе и занимал весьма импозантный особняк. Гудар женился на своей прежней любовнице – красивой ирландке Саре, прислуживавшей когда-то в трактире и довольно близко мне знакомой.
Сара Гудар разительно переменилась: сдержанные и непринужденные манеры, наряд знатной итальянской дамы, так что я с трудом узнал ее. Она приняла меня учтиво, но с холодностью. За обедом сидело тридцать персон, все они были иностранцами самого высокого ранга. Я насчитал трех князей, восемь герцогов и семь маркизов. Остальные – бароны или, по меньшей мере, кавалеры. Все европейские ордена блистали за столом, во главе которого восседала мадам Гудар. Как ни странно, эта высшая аристократия ездила к Гудару, в то время как его жена нигде не появлялась. Старый плут посвятил меня в свою тайну, признавшись, что живет только благодаря игре. Фундаментом его благополучия были фараон и бириби.
– Если судить по твоей обстановке, ты сильно выигрываешь.
– Входи в долю и узнаешь сам!
Я принял его предложение, которое обещало моему кошельку столь необходимый улов. В тот же вечер я сделал крупную ставку. Собралось многочисленное общество, и на сукне лежало более шестисот унций. В час ночи банк лопнул из-за подлога, поскольку банкометом был отъявленный шулер граф Медини. Оставшись наедине с Гударом и этим графом, я объявил первому, что требую возвратить мои деньги. Гудар велел Медини удовлетворить меня, но тот посоветовал ему выйти охладиться.
– Договаривайтесь, как хотите, – сказал я Гудару, – но если не вернете мои деньги, я объявлю вам смертельную войну.
Когда я уже шел к дверям, Сара подозвала меня и сказала:
– Мой муж неправ, а этот Медини просто шулер. Соблаговолите подождать, сегодня у нас совершенно пусто, но в ближайшее время мы ожидаем кое-какие доходы, и вы будете удовлетворены.
– Единственная возможность удовлетворить меня – это незамедлительно возвратить деньги, мадам. В противном случае моей ноги не будет в вашем доме, который есть не что иное, как притон головорезов.
Неожиданно Сара сняла со своей руки великолепное кольцо, стоившее, вероятно, вдвое больше моей ставки, и предложила его в качестве залога. Я взял драгоценность, галантно поклонился и вышел.
За все четыре раза пребывания моего в Неаполе город сей явился театром самых блестящих моих успехов. Но ежели бы сегодня вздумалось мне отправиться туда, несомненно, я умер бы от голода. О, жестокая фортуна, сколь беспощадна ты к старости!
Я поехал в Рим, намереваясь полгода посвятить отдохновению и литературным трудам. По приезде я нанял небольшую квартиру насупротив испанского посольства, ту самую, где двадцать восемь лет назад жил учитель, дававший мне уроки на деньги кардинала Аквавивы. У моей хозяйки была дочка шестнадцати лет, которую я счел бы привлекательной, если бы не обезобразившая ее оспа. Сия ужасная болезнь лишила девицу левого глаза, замененного фальшивым, что лишь довершало уродство. Я отвел сие несчастное создание к некоему Тэйлору, английскому хирургу и за шесть цехинов он приспособил ей фарфоровый глаз. Милосердное мое деяние было принято маленькой Маргаритой за объяснение в любви, о чем я узнал лишь много позже.
Имея три тысячи цехинов, не считая открытого счета у банкира Беллони, я мог жить в Риме со всей видимостью достатка. У меня были рекомендательные письма к венецианскому посланнику синьору Эриццо и сестре сего дипломата герцогине Фиано. Эти знакомства дали мне доступ и в другие дома, благодаря чему надеялся я приблизиться и к старинному моему покровителю кардиналу де Берни.
Однажды утром явился ко мне просить подаяния какой-то обтрепанный аббат, и, к величайшему своему изумлению, узнал я в нем моего брата.
– Зачем ты уехал из Венеции?
– Меня вынудила бедность.
– И тебе лучше живется в Риме?
– Но раз уж я отыскал тебя, любезный брат, у меня ни в чем не будет нехватки.
– Ты ошибаешься, мой друг. Я не богат и не намереваюсь поощрять твое бездельничанье. Разве у тебя нет никаких средств?
– При мне мои таланты.
– Какие же?
– Я могу служить мессу и обучать родному языку.
– Ты – учитель итальянского в Италии!
– У меня уже две ученицы, дочери моего трактирщика.
– И ты смеешь являться перед сими девицами в подобной одежде? Несчастный! Возьми этот костюм и рубашку.
– Превосходно! Но мне нужно еще и денег.
– Убирайся к черту, ты ничего не получишь.
Выйдя от меня, сей бездельник отправился к герцогине Фиано, которая приняла его из одного только любопытства. Он умолял ее принять в нем участие, жалуясь, что я бросил его на произвол судьбы, и сия дама обещала ему вспомоществование. Вообразите мой конфуз, когда она завела об этом речь. Я просил ее, как милости, не тратить попусту время на этого повесу и пересказал все его мошенничества и проделки со мною. Благодаря моему вмешательству, двери сего дома закрылись для него, но он сумел втереться во многие другие. Всякий встречный говорил мне о нем и старался заступиться за него. Сам он даже откопал аббата Гуаско, обитавшего на третьем этаже возле Trinita del Monte[53]. Сей последний явился с увещеванием, что мне должно быть стыдно бросать своего брата на римской мостовой. Засим он предложил, чтобы я обеспечил его существование, выдавая ему каждодневно три паоли. «Черт с ним!» – отвечал я и согласился. Я передал аббату Гуаско небольшой запас вещей и обещал регулярно платить просимый пенсион, который составил почти девять экю в месяц. При моем неверном положении это было все, что я мог сделать.
Благие намерения и превратности любви
1772 год
Накануне первого дня нового года я приехал в Болонью и остановился у «Св. Марка». Сделав на всякий случай визит графу Марулли, тосканскому поверенному, явился я к легату-кардиналу Бранкафорте. Мне довелось знавать его в Париже, где он тогда занимался делами, ничего общего с апостолической миссией не имевшими. При рождении внука Людовика XV, герцога Беррийского, папа Бенедикт XIV возложил на сего кардинала обязанность поднести версальскому двору освященные пеленки для августейшего дитяти. Маленький принц (впоследствии Людовик XVI) получил благословение двух величайших в свете развратников: своего деда и добрейшего кардинала Бранкафорте, который имел обыкновение не вылезать из борделей.
Завидев меня, он кинулся мне на шею и вскричал:
– Per Dio![54] А я ведь ждал вас.
– Ваше Преосвященство ошибались. Меня привела сюда лишь воля случая.
– Так вы совсем забыли своего кума Бранкафорте! Неблагодарный! А как наши любовные дела?
– Pianissimo[55], Ваше Преосвященство.
– У меня тоже. Я бы и не прочь, но все-таки не осмеливаюсь.
– Ваше Преосвященство и так слишком на многое осмеливались.
– Это правда. Я предостаточно повесничал, вы кое-что знаете, но будем скромны. Ни слова о нашей молодой жизни.
Я намеревался продолжать в Болонье мирное и уединенное существование, как и во Флоренции. Для сего нет другого такого города во всей Италии, где можно наслаждаться равной свободой и благоденствием. Квартиры, жизненные припасы и вообще жизнь там недороги. Сам город прелестен, кажется, будто это написано красками, а не выстроено из камня, столь он опрятен и украшен. Что касается общества, то мне нечего было о нем и думать. Болонское дворянство очень чванливо и застегнуто на все пуговицы, особливо перед чужестранцами. Простой народ здесь представляет собой точную копию неаполитанских лаццарони.
В среднем же сословии, хотя людям свойственны честность и добропорядочность, они слишком обыкновенны и ограниченны. Но какое мне было до всего этого дело? Я хотел посвятить себя исследованиям и не искал иных связей, кроме как среди ученых. Во Флоренции наука есть удел немногих, народ там погряз в невежестве. Зато в Болонье каждый щеголяет литературным лоском. Университет сего города насчитывает столько же профессоров, сколько города всей Италии, вместе взятые. Недостаточно вознаграждаемые правительством, они находят для себя возмещение благодаря великому числу учеников. Типографщики берут за тиснение недорого, и хотя инквизиция свирепствует, как и повсюду, обмануть ее не так уж трудно.
Некий аббатик, с которым я свел знакомство в книжной лавке Тарручи, представил меня семейству Северини, и после сего я потерял всякий интерес к ученым изысканиям. У Северини была сестра тридцати трех лет, из коих сама она признавала лишь двадцать четыре. Не будучи красавицей, она могла еще пленять и, к тому же, весьма гордилась своей девственностью, которая начинала уже приносить ей немалые тяготы. Сделавшись предметом ее внимания, я ответил взаимностью и открыл дотоле неведомые сей перезрелой деве восторги. Жила она в доме знаменитого тенора Карнали. Пансион стоил мне дюжину цехинов в месяц, а любовница и вовсе ничего. Северини, сам записной развратник, свел меня со всеми поющими и пляшущими нимфами города. Мы доставили себе несколько прелестных увеселений в тайне от его сестры, непомерно ревнивой, как это всегда бывает при первой любви.