Джакомо Казанова – Моя последняя любовь. Философия искушения (страница 112)

Красота Матон и обстоятельства путешествия ускорили развязку.

На следующее утро мы уже были лучшими в мире друзьями. Я провел весь день в заботах о ней: надобно было купить рубашки, шляпы, юбки, туфли и еще тысячу прочих предметов. Когда ко мне приходили с визитами, я отсылал ее в другую комнату, а уходя сам, не велел никого принимать. Иногда я вывозил ее на прогулку за город, и только в это время она имела возможность разговаривать с теми, кто подходил к нам.

Сии довольно тщательные с моей стороны предосторожности заинтриговали целую толпу молодых офицеров и в особенности одного, графа Беллегарда, который льстил себя надеждой взять крепость с первого приступа. Этот молодой и богатый красавец явился ко мне как раз в ту минуту, когда мы садились за стол, и я принял его без всякого удовольствия. Он попросил позволения присоединиться к нам, на что я никак не мог ответить отказом. Беллегард, хотя и держался в границах пристойной беседы, но время от времени позволял себе солдатские шутки. Матон в этих случаях отвечала сдержанной улыбкой, сохраняя достоинство. После обеда я имел обыкновение отдыхать и потому без церемоний просил графа оставить нас.

– А мадемуазель разделяет вашу сиесту? – спросил он, улыбаясь.

После моего утвердительного ответа граф взял перчатки и шпагу и пригласил нас к обеду на следующий день. Я ответил, что еще не вывожу в свет свою возлюбленную, но если он согласен довольствоваться незатейливыми кушаньями, всегда буду рад принять его, а он сможет побыть в обществе Матон. Граф не нашелся, что ответить, сделал серьезный вид и холодно удалился. О нем не было слышно целых восемь дней.

Матушка моя возвратилась из деревни, и я отправился повидать ее. Она занимала третий этаж соседнего дома, и из ее окон можно было видеть все, что делается в моей комнате. Вообразите мое удивление, когда я заметил, как Матон, стоя у окна, переговаривается с Беллегардом, оказавшимся в комнате, расположенной рядом с моим апартаментом. Сие открытие развеселило меня, поскольку сам я оставался незамеченным. Однако, не желая быть обманутым, решился я действовать без промедления. Когда за обедом у нас разговор зашел о графе, я небрежно заметил:

– Мне кажется, господин Беллегард влюблен в тебя.

– Ба! Вы прекрасно знаете, что молодые офицеры волочатся за всеми девицами подряд, таков уж у них обычай. Вот и граф увлечен мною не более, чем любой другой.

– Неужели! Но разве он не был здесь сегодня утром?

– Он! Каким образом? Неужели вы думаете, что я приняла бы его?

– Значит, ты не видела, как он после парада прогуливался под окнами?

– Честное слово, нет.

Для меня этого было вполне достаточно. Матон беззастенчиво лгала, и не оставалось никаких сомнений, что я окажусь в дураках, если не опережу ее. Я не настаивал и, пребывая в прекрасном расположении духа, даже немного приласкал обманщицу. Потом я отправился в театр, и в картах фортуна все время мне благоприятствовала. К концу второго акта я удалился. Встретив у своих дверей слугу, я спросил его:

– Есть ли на первом этаже другие комнаты кроме моих?

– Да, сударь, еще две.

– Скажите вашей хозяйке, что они мне тоже нужны.

– Невозможно, сударь, со вчерашнего дня они заняты.

– Кем же?

– Одним швейцарским офицером.

Г-н Беллегард был швейцарцем. Я начал с того, что внимательно осмотрел свои комнаты. Не было ничего более легкого, чем перебраться из соседнего окна на мой балкон. Кроме того, комнаты Матон и офицера соединялись запертой лишь на задвижку дверью. Возвратившись, я увидел девицу сидящей у окна. После нескольких малозначительных замечаний я сказал:

– Какой здесь свежий воздух! А у меня можно задохнуться. Не поменяться ли нам комнатами?

Она ничего не ответила.

– Значит, ты не хочешь сделать мне эту любезность, моя дорогая?

Опять молчание.

– Если ты так держишься за эту комнату…

– Вы же прекрасно знаете, кто здесь хозяин.

– В таком случае я лягу тут.

– Сегодня?

– Да, сегодня.

– Как вам угодно. Надеюсь, вы не будете возражать, если я приду сюда утром со своей работой.

По этому ответу я понял, что хитрость Матон не уступает моей, и с той минуты почувствовал к ней бесконечное презрение. Я сразу же велел перенести мою кровать в ее комнату и поставил свое бюро напротив окна. Матон исподтишка наблюдала за всеми этими перемещениями, но плохие для себя новости встретила с добродушием и к ужину не лишилась аппетита. Хорошее вино всегда веселило ее, и перед тем как ложиться, она попросила позволения разделить со мной постель. Я не возражал. Мне был явственно слышен голос Беллегарда и его приятелей, и я полагал, что стану свидетелем, как сосед будет пытаться проникнуть ко мне. Однако все оставалось спокойным. Впоследствии я узнал, что любовника предупредили (неизвестно, кто и каким образом) о происшедших у его прелестницы переменах.

На следующее утро я проснулся с ужасной головной болью и целый день не выходил из комнаты. Мое нездоровье не проходило, и я позвал врача, который пустил мне кровь – напрасный труд, болезнь моя только ухудшилась. Матушка, всегда нежно любившая меня, сразу же пришла, весьма обеспокоенная. Так как кровопускание не принесло никакого облегчения, я принял лекарство, но и оно подействовало ничуть не лучше. На третий день некоторые признаки ясно показали мне, что я стал жертвой галантной болезни. Итак, мадемуазель Матон обманула меня по всем статьям. Никакая другая женщина не могла быть причиной сего, поскольку со времени возвращения из Польши я не имел дела ни с кем, кроме нее. Я провел весьма беспокойную ночь, но зато придумал план отмщения. Гнев – дурной советчик, он требовал самых жестоких средств, но, к счастью, здравый смысл одержал верх, и в качестве наказания я решил лишь прогнать это недостойное существо. Едва взошло солнце, как я подошел к ее постели и стал трясти спящую, приговаривая:

– Несчастная, ты должна все мне рассказать!

Она залилась слезами и воскликнула:

– Боже мой, что с вами? Почему вы так рассердились?

– Ты ведешь себя как подлая тварь!

– Простите меня, сударь, клянусь вам, это никогда больше не повторится. К тому же, такой пустяк…

– Так ты называешь это пустяком!

– Но ведь тот маленький золотой крестик был вам совсем не нужен…

– Что ты говоришь о золотом крестике?

– Я его спрятала…

– Так, значит, ты еще и воровка? Хорошее дело! Но сейчас речь о другом.

– Честное слово, я ни в чем больше не виновата.

– Ты похитила у меня самое бесценное сокровище.

– О чем вы говорите?

– Мое здоровье, несчастная! Ты отравила меня. Поднимайся сейчас же, складывай свои пожитки и вон отсюда!

Она снова принялась плакать, но уже не пыталась оправдаться.

– Боже мой, что я буду делать без вас?

– Мне это безразлично. Возьми пятьдесят экю, и чтобы больше я тебя не видел. Ты напишешь мне расписку за эти деньги с указанием причин твоего ухода. Я не хочу разговоров, будто бросил тебя, воспользовавшись девической неопытностью.

Она подчинилась, не говоря ни слова, но перед самым уходом рыдания возобновились. Она бросилась на колени, и я был вынужден вывести ее. Оказавшись в подобном положении, я не имел ни малейшего желания оставаться в гостинице, и через два дня снял весь первый этаж в доме, где жила моя матушка. Глупое упрямство Матон, хотевшей скрыть все равно проявившуюся бы рано или поздно болезнь, настолько ухудшило мое состояние, что, если бы признаки проявились на восемь дней позднее, это стоило бы мне жизни. Меня лечили так же плохо, как раньше в Аугсбурге и Везеле, если читатель помнит об этом. Многие не давали мне прохода своим любопытством о моей принцессе, но я коротко отвечал им, что она обманула меня и была прогнана. Через несколько дней мой брат Джованни пришел ко мне и сказал со смехом:

– Граф Беллегард и четверо его приятелей заболели, как и ты.

– По заслугам, нечего было отираться возле нее.

– Хитрец, тебе хотелось сохранить красотку для одного себя.

– Однако они не очень-то проницательны, если не догадались, почему я прогнал эту проклятую гризетку.

– Как они могли знать? Весь город думает, что ты в совершенном здравии.

– Что ж, теперь ты можешь утешить их, рассказав о моей болезни. Но я никогда не дошел бы до такой глупости, как они, чтобы самому без всякой нужды объявлять об этом всему свету.

Вылечившись, я отправился посмотреть знаменитую лейпцигскую ярмарку. Благоволение фортуны в фараоне и бириби доставило мне в Дрездене четыреста дукатов, и я отправился с аккредитивом на три тысячи экю к банкиру Гофману.

Со мной вместе ехал весьма интересный старик, управляющий саксонскими рудниками. Он рассказал мне одну историю, незначительную саму по себе, но примечательную тем, что она навсегда останется тайной для русских. Оказывается, императрица Екатерина, которую все считали брюнеткой, на самом деле имела светлые волосы. Когда она была еще ребенком, этот человек каждый день видел ее в Штеттине.

С тринадцати лет ее причесывали свинцовыми гребнями, потому что она была обещана Петру III, а в России всегда хотят, чтобы принцессы императорской крови были брюнетками, так как светлые волосы весьма распространены по всему государству. В последний день ярмарки, как раз когда я садился обедать, у меня в столовой неожиданно появилась отменно красивая женщина – это была Кастельбажак.