Джахангир Абдуллаев – Сократ. Книга 1. Последний диалог (страница 1)

Джахангир Абдуллаев

Сократ. Книга 1. Последний диалог

СОКРАТ

КНИГА 1. ПОСЛЕДНИЙ ДИАЛОГ

(по мотивам трудов Платона «Апология Сократа», «Критон» и «Федон»)

Предисловие

Читатель, открывающий эту книгу, отправляется в путешествие к самым истокам западной философии, в шумные Афины V века до нашей эры, чтобы стать свидетелем бесед величайшего из мудрецов – Сократа. Но труды его ученика Платона, донесшие до нас эти диалоги, могут показаться современному человеку сложными, а порой и неприступными. Их формат, напоминающий скорее сценарий или стенограмму, и нелинейное движение мысли, часто ведущее в тупик (апорию), требуют от читателя значительных усилий.

Цель этого произведения – служить мостом к этим великим текстам. Это не дословный перевод и не академический комментарий. Это попытка оживить диалоги, превратив их в художественное повествование. Здесь философский спор облекается в плоть и кровь: добавляются описания обстановки, жесты и эмоции героев, воссоздается атмосфера афинского пира, суда или случайной встречи на рыночной площади.

Структура оригинальных диалогов, порой напоминающая лабиринт, здесь выпрямлена в более ясную повествовательную дорогу. Аргументы, которые у Платона могут повторяться и рассматриваться с разных сторон, сжимаются до своей сути, чтобы сохранить драматический темп и ясность. Конечная цель Сократа у Платона – часто привести собеседника в замешательство, заставить его осознать свое неведение. Цель этой книги – сделать путь его мысли максимально понятным, служа своего рода проводником в этом интеллектуальном путешествии.

В некотором смысле, этот текст – как экскурсия по великому зданию платоновской мысли с гидом, который указывает на самое важное и объясняет сложные моменты. Чтение оригинала – это самостоятельное исследование этого здания, со всеми его темными углами и потайными ходами. Надежда автора – в том, что после этой экскурсии читателю захочется отправиться в это исследование самому.

А теперь автор приглашает вас перевернуть страницу и войти в этот мир. Диалог вот-вот начнется.

Пролог. Город, уставший от мудрости

Есть болезни, которые поражают не тело, а душу целого города. Афины в те годы были больны. Золотой век Перикла остался лишь в воспоминаниях стариков, его отблеск лежал на мраморе Парфенона, как погребальный саван. Долгая, унизительная война со Спартой была проиграна. Жестокое правление Тридцати тиранов оставило после себя шрамы и недоверие. И вот теперь, когда демократия была восстановлена, она была хрупкой, нервной и подозрительной, как человек, чудом избежавший смерти.

В такие времена города ищут не истину, а утешение. Они жаждут простых ответов, крепких традиций и, самое главное, виноватых. Им нужен кто-то, на кого можно свалить всю горечь поражений, всю смуту в умах, весь страх перед будущим. Город, уставший от сложных вопросов, начинает ненавидеть тех, кто их задает.

А в Афинах уже семьдесят лет жил человек, который был не просто вопросом, а самим воплощением вопроса.

Его звали Сократ. Он не был ни политиком, ни полководцем, ни поэтом. Он был никем и ничем – просто босой, некрасивый старик, который с утра до вечера бродил по Агоре. Он останавливал ремесленников, спорил с аристократами, донимал стратегов. Он не предлагал ответов. Он лишь разрушал чужую уверенность, показывая людям, как мало они знают о том, в чем, как им казалось, разбираются лучше всего: о справедливости, о доблести, о благе, о благочестии.

Долгие годы его считали чудаком, городской достопримечательностью. Его речи были бесплатным развлечением для скучающей молодежи. Но теперь, в больном и озлобленном городе, его вечное «почему?» перестало забавлять. Оно начало раздражать. Оно звучало как упрек. Его ирония казалась издевательством, его поиски истины – подрывом основ, его влияние на молодежь – развращением. Он был живым зеркалом, в которое Афины больше не хотели смотреться.

И вот, три человека, движимые разными причинами – политик Анит, жаждавший порядка, поэт Мелет1, одержимый фанатичной верой, и оратор Ликон, искавший славы, – решили, что с этим зеркалом пора покончить. Они почувствовали, что город готов. Готов променять свою совесть на спокойствие.

Эта история – не о том, как добро столкнулось со злом. Это трагедия о том, как уставшее, напуганное добро решило уничтожить добро деятельное и беспокойное. Это рассказ о последних днях человека, который верил в разум настолько сильно, что был готов умереть за право задавать вопросы.

Все началось с формального доноса, поданного архонту. Но на самом деле все началось гораздо раньше – в тот день, когда Афины решили, что знать ответы важнее, чем искать истину.

Глава 1. Речь, которой не будет

Вечер спустился на Афины, но в доме Критона2, богатого ученика и верного друга Сократа, царила тревожная полутьма, не нарушаемая светом лампад. Воздух был неподвижен и тяжел, словно перед грозой. Критон, обычно спокойный и рассудительный, мерил шагами мозаичный пол, его сандалии нервно шлепали по изображению Тритона. Рядом с ним, в тени колонны, застыл юный Платон, его лицо было бледным, а глаза, полные обожания и страха, не отрывались от учителя.

Один лишь Сократ был невозмутим. Он сидел на простом деревянном стуле в центре комнаты, его грубый химатион казался неуместным среди дорогих ковров и расписных амфор. Он молча наблюдал за метаниями Критона, и в его глазах не было страха – лишь глубокая, почти отстраненная задумчивость.

– Они не остановятся, Сократ! – наконец взорвался Критон, останавливаясь напротив философа. – Мелет, Анит, Ликон… Эти люди плетут свою паутину не первый день! «Развращает молодежь», «не чтит богов, а вводит новые божества»… Это не просто слова, это смертный приговор! Весь город гудит. Тебе нужно готовиться!

– Готовиться, мой друг? – голос Сократа был ровным и тихим, но проникал в самую душу. – Скажи мне, Критон, когда человек должен начинать готовиться к защите своей жизни? Не за день до суда, не за неделю. Мне кажется, я готовился к этой защите всю свою жизнь.

– О чем ты говоришь?! – Критон в отчаянии всплеснул руками. – Я нанял Лисия! Лучшего логографа в Афинах! Он написал для тебя великолепную речь. Она остроумна, она убедительна, она взывает к милосердию судей! Ты только прочти ее, выучи… Эти слова спасут тебя!

Он протянул Сократу туго свернутый свиток папируса. Сократ даже не взглянул на него.

– Скажи, Критон, – начал он своим привычным методом, заставляя собеседника самого найти ответ, – если бы я был сапожником и мои сандалии развалились, было бы мне стыдно их чинить? – Конечно, нет, – недоуменно ответил Критон. – А если бы я всю жизнь учил, что главное достояние человека – это честность и верность самому себе, а на суде, ради спасения тела, произнес бы лживые и льстивые речи, написанные другим… не было бы это постыднее дырявых сандалий?

Платон, стоявший в тени, затаил дыхание. Он понимал, к чему ведет учитель.

– Но это же формальность, Сократ! – взмолился Критон. – Все так делают! Ты должен разжалобить их, показать им своих сыновей, свою бедность…

Сократ медленно поднялся. Его некрасивое лицо в сумраке казалось ликом сурового божества.

– Всю жизнь я ходил по этой земле и делал лишь одно: я был оводом, приставленным богом к нашему славному городу, этому тучному и благородному, но обленившемуся коню. Я садился ему на бока и жалил, будил его от сна. Я подходил к каждому – к политику, к поэту, к ремесленнику – и спрашивал: «Ты уверен, что знаешь, что такое справедливость? А что такое благо? А что такое мужество?». И я обнаруживал, что они не знают, но думают, что знают. Я же, по крайней мере, знаю, что ничего не знаю. Вот и вся моя мудрость, за которую Дельфийский оракул назвал меня мудрейшим из людей.

Он сделал паузу, давая словам впитаться в тишину комнаты.

– И в этом, Критон, моя единственная, настоящая «Апология». Моя защита – это вся моя прожитая жизнь. Разве могу я в последний день отречься от нее? Произнести чужие слова, унижаться, плакать, выводить на потеху толпе рыдающих детей? Это значило бы признать, что вся моя жизнь была ошибкой.

– Но они убьют тебя! – прошептал Платон из своего угла. Слезы блестели в его глазах.

Сократ повернулся к нему, и его взгляд потеплел.

– Чего ты боишься, мой мальчик? Смерти? Но разве кто-то из нас знает, что такое смерть? Может быть, это величайшее из благ, а мы боимся ее, как будто точно знаем, что это величайшее из зол. Я знаю лишь одно: поступать несправедливо и не слушаться того, кто лучше меня – будь то бог или человек – вот что есть зло и позор. И я скорее выберу неведомое добро, чем известное мне зло. Мой внутренний голос, мой даймон3, который всегда удерживал меня от дурных поступков, молчит все эти дни. Он не остановил меня, когда я шел на площадь, не остановил, когда мне вручили обвинение. Значит, то, что со мной происходит – происходит к добру.

Он снова сел, и в его фигуре была несокрушимая правота. Критон опустился в кресло напротив, раздавленный и побежденный. Свиток речи, написанной Лисием, выскользнул из его ослабевших пальцев и покатился по полу, оставшись лежать ненужным и бесполезным.

– Так ты не будешь защищаться? – с последней надеждой спросил Критон.