Джахангир Абдуллаев – Полночь на Парк-авеню (Магистр и Маргарет) (страница 3)

«Шахматы…» – стучало в висках у поэта. Он попытался встать, но ноги не слушались. Что это было? Галлюцинация от голода и жары? Он не ел со вчерашнего дня.

Внезапно до его слуха донеслись крики и вой сирен со стороны Бродвея. Тревога, острая, как игла, пронзила его. «Таймс-сквер… Трамвай…»

Он вскочил и побежал. Он бежал, расталкивая прохожих, перепрыгивая через скамейки, не чувствуя усталости. В голове была одна-единственная мысль: «Не может быть. Этого не может быть!»

Когда он добежал до площади, он увидел всё: толпу, полицейских, брезент, которым накрыли что-то на мостовой, и другой, поменьше, над водосточной решеткой. Он протиснулся вперед и услышал обрывки разговоров: «…прямо под колеса…» «…голова, представляете, совсем отдельно…» «…это же Финч, из „Меркурия“!»

Мир для О'Мэлли накренился и поплыл. Он отшатнулся от толпы, его замутило. Значит, это правда. Всё – правда. Иностранец-консультант, клетчатый шут, говорящий кот. И они – убийцы!

Гнев вытеснил страх. Он должен их найти! Он должен сдать их полиции!

Он бросился назад, к парку. Он метался по аллеям, заглядывая за каждый куст, вглядываясь в лица прохожих. И вдруг он их увидел. Вся троица неспешно прогуливалась у выхода на Пятую авеню. Кот Молох шел на задних лапах, держа под руку Кэдуолладера, и что-то оживленно ему рассказывал. Мистер Старр шел чуть впереди, постукивая тростью.

– Убийцы! – закричал О'Мэлли, подбегая к ним. – Я видел! Я всё расскажу!

Кэдуолладер обернулся и поправил пенсне. – Молодой человек, вы, кажется, чем-то расстроены? Не хотите ли содовой?

– Это вы его убили! Ваше предсказание! Ваш трамвай! – задыхался поэт.

Кот Молох выпустил лапу Кэдуолладера, подошел к О'Мэлли и, поднявшись на задние лапы, строго сказал: – Гражданин, во-первых, не «ваш», а «его», – он кивнул на Старра. – Я предсказаниями не занимаюсь, я специалист по рукопашному бою и крепким напиткам. А во-вторых, кричать в общественном месте – моветон.

О'Мэлли остолбенел, глядя на говорящего кота. Он попытался схватить его, но кот ловко увернулся и с шипением «Хулиган!» запрыгнул на плечо мистеру Старру.

– В полицию! – взревел О'Мэлли и бросился к ближайшему патрульному, стоявшему на углу. – Офицер! Скорее! Там иностранный шпион и… и кот! Они убили человека!

Полицейский лениво повернулся. – Какой еще кот, парень? У тебя солнечный удар?

– Он говорящий! Он огромный! – О'Мэлли обернулся.

Но на том месте, где только что стояла троица, никого не было. Пусто.

– Они исчезли! Они гипнотизеры! – лепетал Джимми, хватая полицейского за рукав.

Лицо патрульного стало жестким. – Так, всё ясно. Еще один. Пойдем-ка, парень, проедемся.

О'Мэлли отчаянно сопротивлялся. Он кричал о дьяволе, о консультанте, о голове Финча. Его бессвязные, но абсолютно правдивые речи звучали как бред сумасшедшего. Его скрутили, затолкали в машину и повезли в участок.

А оттуда, после короткого и безнадежного допроса, где он упорно твердил про кота, который хотел играть с ним в шахматы, его путь лежал только в одно место.

К вечеру следующего дня Джимми «Ред» О'Мэлли, пролетарский поэт, был официально зарегистрирован как пациент психиатрической клиники «Бельвью» с предварительным диагнозом «острая шизофрения на фоне алкогольного делирия». Он лежал на койке в палате с решетками на окнах, смотрел в потолок и беззвучно шептал: «Кот… говорящий кот…»

Мир разума и логики, в который он так верил, захлопнулся за ним, как тюремная дверь.

Глава 4. Квартира на Парк-авеню

Пока Джимми О'Мэлли знакомился с прелестями казенной пижамы и обитыми войлоком стенами, компания мистера Старра занималась вопросом жилья. Их выбор пал на пустующий пентхаус в одном из самых респектабельных зданий на Парк-авеню – особняке «Монклер-хаус». Квартира эта пользовалась дурной славой: ее последний владелец, биржевой маклер по фамилии Вандерсмит, после «черного вторника» 1929 года шагнул с ее просторной террасы прямо на асфальт, оставив после себя лишь раздавленную шляпу-цилиндр и несколько миллионов долларов долгов. С тех пор пентхаус пустовал, храня в своей пыли призрак былой роскоши и внезапной гибели.

Пятеро вошли в роскошный, но слегка запущенный холл из потемневшего мрамора и потускневшей позолоты. Мистер Старр, Кэдуолладер, огромный кот Молох и еще двое, доселе не являвшихся миру.

Первым был низкорослый, коренастый мужчина в дешевом котелке, надвинутом на глаза. Из-под полей котелка виднелся безобразный шрам, пересекавший всю щеку, и один совершенно мертвый, стеклянный глаз. Второй был живым, но смотрел на мир с такой ледяной, хищной злобой, что казалось, будто он видит всех насквозь – не одежду и кожу, а страхи, пороки и слабости – и глубоко презирает увиденное. Это был Рокко.

Второй новой спутницей была высокая рыжеволосая девушка с зелеными, как змеиная кожа, глазами и абсолютно бесстрастным, почти нечеловеческим лицом. Звали ее Лилит. Она двигалась с грацией пантеры и молчала. Но ее взгляд был особенным. Когда она посмотрела на старого лифтера, тот замер. Она, казалось, видела не его самого, а его больную печень, его маленькие, жалкие тайны, его страх перед смертью. Взгляд Лилит не отражал, он вскрывал. Лифтер, побледнев, трижды перекрестился, прежде чем дрожащей рукой нажать кнопку последнего этажа.

Компания поднялась наверх. Дверь в пентхаус была опечатана грубой восковой печатью. – Пустяки, – провозгласил Кэдуолладер и, вынув из кармана кривую отмычку, пощекотал замок. Раздался тихий щелчок, и дверь со вздохом, словно пробудившись от долгого сна, открылась.

Не успели они войти, как двери лифта снова открылись, и оттуда выскочил разъяренный, похожий на хорька человечек – мистер Абернати, председатель жилищного кооператива. – Что здесь происходит?! – взвизгнул он. – Это частная собственность! Я вызываю полицию!

– Один момент, уважаемый, – Кэдуолладер шагнул ему навстречу, держа в руках какие-то бумаги, возникшие из воздуха. – Вот ордер на вселение, подписанный лично мэром Ла Гуардия. А вот телеграмма от духа покойного мистера Вандерсмита, в которой он слезно просит нас присмотреть за его апартаментами. Заверено нотариусом с того света.

Абернати побагровел от ярости. – Вы… вы сумасшедшие! Вон отсюда! Немедленно!

Тут вперед, загородив проход, шагнул Рокко. – Тихо, – прорычал он. Голос его был похож на скрежет гравия. Это было не предложение, а приказ.

Он медленно снял свой котелок. Под ним обнаружилась совершенно лысая голова с еще несколькими уродливыми, пересекающимися шрамами. Он вперил в Абернати свой единственный живой глаз, и этот взгляд был похож на буравчик, ввинчивающийся прямо в душу. Председатель кооператива вдруг побледнел, покрылся испариной и заикаясь произнес: – П-про… простите… кажется, я… я ошибся этажом.

– Да нет же, не ошиблись, – ласково пропел Кэдуолладер, подсовывая ему под нос договор. – Вам нужно лишь подписать вот здесь, что вы передаете нам квартиру в бессрочное пользование. Чистая формальность.

Абернати замер, его глаза в ужасе метались от лица Кэдуолладера к глазу Рокко. Рокко сделал еще один короткий шаг.

– Сюда, – он ткнул коротким, толстым пальцем в бумагу, в место для подписи.

Абернати, трясущейся рукой выхватив у него ручку, расписался на бумаге, после чего ринулся обратно в лифт, бормоча: «Ничего не видел, ничего не слышал, ничего не знаю».

– Славно поработали, – заметил мистер Старр, входя в огромную гостиную с панорамными окнами. Пыльная мебель была накрыта белыми чехлами, напоминая призраков на балу. В воздухе стоял запах забвения и трагедии.

– Прибраться бы, – брезгливо заметил Кэдуолладер.

Лилит, не говоря ни слова, плавно подняла руку. И тотчас волна невидимой силы прошла по комнате. Чехлы, словно испуганные птицы, взлетели с мебели и аккуратно сложились в углу. Вековая пыль собралась в маленький вихрь и исчезла. А в огромном мраморном камине, несмотря на майскую жару, из ничего родился и весело затрещал огонь.

– Вот это я понимаю, сервис! – провозгласил кот Молох, с разбегу прыгая на шелковый диван. – Мессир, я требую сливок и немедленного доступа к телефонной линии! Хочу заказать себе на ужин устриц из лучшего ресторана. И пусть поторопятся, иначе я им такое устрою…

Пока кот возмущался, Рокко подошел к запертому шкафу-бару из красного дерева, без усилий оторвал бронзовый замок и, достав пыльную бутылку двадцатилетнего бренди, налил стакан своему хозяину.

Мистер Старр взял бокал и подошел к окну. Он посмотрел на раскинувшийся внизу город – на его сверкающие огни, его зияющую нищету и его вечное, неистребимое тщеславие. – Да, – тихо сказал он, обращаясь то ли к своей свите, то ли к самому Нью-Йорку. – Представление начинается.

Глава 5. Из романа Магистра: Третий Президент и Философ в цепях

Золотой, пыльный свет виргинского вечера заливал холмы, раскинувшиеся под ним, словно застывшее зеленое море. Жара, безжалостно палившая землю весь день, наконец-то сдавалась, отступая перед вечерней прохладой, и в воздухе разливалась густая, тягучая симфония – стрекот мириадов цикад, смешанный с далеким, пьянящим запахом цветущей жимолости.

На высокой белой террасе своего Монтичелло, этого рукотворного Олимпа, парящего над миром, сидел третий президент Соединенных Штатов. Его фигура в строгом сюртуке была неподвижна, словно высеченная из камня. Перед ним на столике из вишневого дерева в бокале потело охлажденное кларе, но длинные, элегантные пальцы Томаса Джефферсона даже не коснулись его. Его взгляд, взгляд усталого орла, был устремлен вниз, на долину, где в сгущающихся сумерках, словно россыпь темных камней, чернели хижины рабов. Эти хижины были фундаментом его мира, его процветания, его свободы. И его главным, неизбывным проклятием.