Дж. Уорд – Теплое сердце зимой (страница 37)

— Почему я не спросил его, как он себя чувствует? — Куин повернулся к своему мужчине. — Я должен был его спросить.

— Ты делал это много раз. Я часто был рядом в такие моменты.

— Такое чувство, что этого было недостаточно.

Каждый раз при моргании, он видел тело своего брата. Каждый раз, когда он дышал, боль в груди усиливалась. С каждым ударом сердца он словно бумерангом возвращался в прошлое, а затем снова в настоящее. В голове витали образы, лавиной хлынули воспоминания о том, как они вместе, с братом и Соланж росли в родительском доме, о непрекращающейся критике, строгой дисциплине… а в случае с Куином — о постоянном порицании. А потом были более свежие воспоминания: как он сидит у постели Лукаса, и они вдвоем говорят обо всем и ни о чем.

Почему он упустил эти возможности? У них было два, может быть, три серьезных разговора, в ходе которых они обсудили, что чувствовал Лукас по поводу своих травм и того, что с ним случилось. Но большая часть их взаимодействий оставалась на поверхности. На безопасной поверхности.

Потому что Куин всегда думал, что у него будет больше времени. Конечно, не бесконечное количество ночей и дней — они не были бессмертными — но он не давил, старался уважать все возможные границы, давал пространство и искал светлые стороны… потому что предполагал, что у них было будущее, в котором можно обсудить остальные важные вещи.

Когда придет время.

Что бы это ни значило.

И вот он здесь.

Здесь, на душераздирающей стороне великой пропасти, которая разверзлась между ними, пропасти, которую создал Лукас, когда вышел в бурю.

Разлука, скорее всего, вечная, если чушь о самоубийцах была правдой, когда дело касалось Забвения.

Если бы только Куин знал, что парень был так близок к необратимому решению. Если бы у него была подсказка, он мог бы уговорить Лукаса остаться в стране живых. Он напомнил бы тому, что есть люди, которые его любят, племянница и племянник, которым нужен дядя, и…

Краем глаза Куин заметил, что кто-то стоит прямо посреди бильярдной, высокая фигура, которая сначала была нечеткой.

Как ни странно, словно щелчком в памяти всплыло воспоминанием о Первой Трапезе накануне вечером… о том, как Лэсситер смотрит на него через стол, непонятное выражение на лице ангела, его странного цвета взгляд был таким серьезным.

Как будто он знал наперед.

Внезапно эмоции Куина словно превратились в клинок, на острие которого было все, что он сделал бы, если бы знал, если бы получил предупреждение, если бы оказался в учебном центре в нужное время, если бы стоял у комнаты Лукаса и как физический барьер помешал бы брату сделать вывод, что его жизнь больше не стоит того, чтобы жить…

…что он может лишь выйти в метель и умереть.

Звук, который вырвался из горла Куина, был похож на рёв животного, и затем его тело рвануло в атаку без какой-либо сознательной мысли.

Он сократил дистанцию и бросился на ангела, схватив его одной рукой за шею и широко замахиваясь другой. И смазав кулаком по лицу Лэсситера, он не остановился. Он снова замахнулся, теперь уже левой, разбивая в кровь все, что находилось на пути. Затем он схватил ангела за голову и резко отбросил в фойе, прямо на мозаичный пол.

Ему кто-то что-то кричал. Но он ничего не слышал.

Его тянули за собой. Он стряхивал с себя чьи-то руки.

Куин высвободился, продолжая жестко молотить кулаками и ногами, вскарабкался на лежащее тело ангела и снова и снова вбивал Лэсситера в твердый пол…

Без предупреждения Куина оторвали от тела, поволокли назад, стреноживая, это был кто-то достаточно сильный, чтобы сдержать его от своей цели.

Поэтому он использовал свой голос вместо кулаков.

— Ты знал! — заорал он Лэсситеру. — Ты знал, что он собирался сделать, но не сказал мне! Из-за тебя я лишился брата!

Он боролся с железными прутьями, что удерживали его подмышками. И удерживали твердо.

— И ты мог остановить его! — Голос Куина разносился повсюду, взлетая до самого потолка. — Ты — ангел, ты должен спасать души — разве он был недостаточно хорош для тебя? Слишком сломлен, чтобы ты озаботился его спасением? Почему? Почему ты позволил моему брату умереть?

Он был совершенно сбит с толку, его тирада заполнила весь дом, призывая всех обитателей выйти из комнат. Но разве его это заботило, черт возьми? А тем временем Лэсситер так и лежал на полу, его взгляд странного цвета не выражал никаких эмоций.

Куин дернулся из хватки того, кто его удерживал.

— Он заслуживал твоей помощи! Он заслуживал спасения…

— Отпусти его.

Голос ангела, мягкий и низкий, прервал его крик, и он внезапно осознал, что на полу, на его собственных кулаках была серебряная кровь… она размазалась по всему лицу мужчины, вытекая из рассеченной губы, разбитого носа, надорванной брови.

Ангел не сопротивлялся.

Он даже не пытался защитить себя.

— Отпусти его! — закричал Лэсситер.

Оковы исчезли, и Куина понесло вперед. Не сумев удержать равновесие, он тяжело приземлился на четвереньки.

А Лэсситер просто смотрел на него, а серебряная кровь текла по его лицу, как расплавленный металл.

— Ты жалкий, — выплюнул Куин. — Ты не заслуживаешь даже смерти. Я надеюсь, ты сможешь смириться с тем, что ты, мать твою, лишь неудачное подобие Девы-Летописецы. Ты — жалкое посмешище.

Поднявшись на ноги, он споткнулся, оттолкнул чьи-то руки… он не знал, чьи. Он был один, когда поднимался по лестнице.

Это он прекрасно понимал.

И его все устраивало.

Глава 23

Пока Куин штурмовал парадную лестницу, Блэй стоял у ее основания, и смотрел, как его мужчина взбирается по ступеням. Он хотел пойти за ним, но было совершенно ясно, что его присутствие нежелательно. Его оттолкнули.

И он не знал, что делать.

Поэтому он повернулся к Лэсситеру, который все еще лежал на полу в фойе и истекал серебром. Присутствующие собрались вокруг ангела, в том числе Ви, у которого было медицинское образование, но все расступились, когда Блэй подошел к ним и опустился на корточки.

— Он не имел в виду ничего из того, что сказал, — сказал он, помогая ангелу сесть. — Правда, так и есть. Н представляю, зачем он это наговорил.

— Поможешь подняться на ноги? — спросил Лэсситер, вытирая лицо предплечьем.

Блэй застонал от веса мужчины. Словно гравитация особенным образом относилась к ангелу, его тело было тяжелее, чем предполагали даже его огромные мускулы, кости были словно вылиты из чистого золота, не меньше.

— Мне не нужна медицинская помощь, — Лэсситер покачал головой, когда Ви выступил вперед. — Немного солнечного света, и я буду в порядке.

— По крайней мере, давай тебя умоем, — вмешался Блэй. — Сюда.

Блэй взял ангела под руку и повел за лестницу. Спрятанная под ступенями уборная напоминала шкатулку с драгоценностями, с редкими каменными вставками и мерцающими хрустальными светильниками, все такое пышное и прекрасное. Кстати о каратах. Раковина была из чистого золота, равно как и филигранные краны и крошечные лампы с шелковыми абажурами ручной работы, которые больше походили на праздничные свечи для царских покоев.

Подтолкнув Лэсситера на покрытую шелком скамейку, Блэй схватил полотенце для рук с монограммой. Намочив угол, он подумал, что хорошо, что кровь Лэсситера серебряного цвета. Тонкая махровая ткань была бледно-серого оттенка.

Красная кровь все бы испортила.

— Мне очень жаль, — сказал он, наклоняясь к разбитому лицу ангела.

Лэсситер зашипел при контакте раны и ткани. Затем откашлялся.

— Тебе не за что извиняться.

— Просто он все еще… — Блэй моргнул, и перед глазами встало лицо Лукаса на снегу. — Мне очень жаль. За все.

— Как и мне.

Снова к раковине. Потекла теплая вода. Он промыл полотенце для рук.

Вернувшись к лицу ангела, Блэй на этот раз сосредоточился на брови. Когда Лэсситер выругался и отпрянул, Блэй пробормотал извинения. Казалось, сегодня — это его заглавная песня.

Примерно через десять минут большая часть серебряной крови исчезла, снова показалось классически красивое лицо Лэсситера… но не надолго. Все стало опухать, появились синяки, не черно-синие, но казалось, что-то мерцает под поверхностью кожи.

Блэй отступил назад и облокотился на стойку с раковиной, скрестив на груди руки. Сосредоточив взгляд на своих ногах, он хмурился, рассматривая мокасины от «Бэлли». На нем же были ботинки, когда они с Тором занимались елкой. Когда он успел сменить их эту такую хлипкую обувь?

Еще и отправился в них на поиски Лукаса.

— Я испортил свои туфли, — рассеянно сказал он, поднимая ногу и осматривая мокрую кожу. — Забавно, я даже не заметил холода.

На этой ноте он наклонился и снял лофер. Потом носок. То, что он увидел, его не порадовало. Пальцы ног были белого цвета, такого, который он не захочет видеть больше никогда… один в один с цветом застывшего лица Лукаса — матового, как мрамор.