Дж. С. Андрижески – Пророк (страница 70)

Она посмотрела на меня, словно ища подтверждения его словам, и я рассмеялась.

— Не смотри на меня, — сказала я. — Ты правда думаешь, что твой отец врёт тебе?

— Он сказал, что зайчики могут быть голубыми! — тут же выпалила Лили. — Я проверила это, вот только что. Я ему показала, но он говорит, что ему всё равно. Зайчики коричневые… или чёрные… или белые. Но не голубые же! — подчеркнула она, неодобрительно глядя на очень даже голубого зайчика Ревика.

Он поднял взгляд, улыбаясь мне и закатывая глаза.

— Она определённо твоя дочь, — сказал он.

Я щёлкнула языком, смеясь.

— Ты так думаешь, да? — я посмотрела на Лили, улыбаясь ей. — Твоему папе не нравятся правила, милая, — сообщила я ей. — Тут ты, возможно, ничего не докажешь.

Она бросила на меня удивлённый взгляд, затем уставилась на опущенную темноволосую голову Ревика, словно обдумывая эту новую информацию или, может быть, сопоставляя её с теми сведениями о нём, которые она уже знала. Глядя на неё сзади, я заметила, что её волосы немножко отросли. При этом завитки слегка распрямились под собственным весом, и теперь её волосы больше походили на волосы Ревика.

Мне также показалось, что она выглядит чуточку старше.

Я нахмурилась от этой мысли, посмотрев на длину её ног. Балидор сказал, что они ничего не могли поделать с тем, как Менлим ускорил её процесс взросления.

Но это беспокоило меня. Очень беспокоило.

Когда я подняла взгляд в следующий раз, она опять уставилась на меня с проницательным выражением в ясных глазах. Её округлое личико причудливым образом тоже напоминало мне Ревика — больше его детскую внешность, которую я видела в Барьерных снимках, но всё равно у меня временами дыхание перехватывало. Однако её свет был уникальным. Иногда отдельные отголоски казались мне знакомыми, чисто проблески, на которые я могла реагировать лишь эмоциями, но это не принадлежало мне или Ревику.

Это было нечто её собственное.

Лили смотрела, как я за ней наблюдаю, и её личико сохраняло серьёзное выражение, пока она прижималась к плечу и боку Ревика.

Однако это тоже лишь напомнило мне о том первом дне.

Когда мы с Ревиком впервые вошли сюда, она просто уставилась на нас. Мы остановились в нескольких футах от двери, пока команда охранников закрывала её за нами.

Наверное, мы позволяли ей осмотреть нас, хотя не планировали это заранее и не обсуждали.

Те первые несколько секунд Лили не моргала.

Она стояла в своей кроватке, уставившись на нас глазами, которые казались мне намного более взрослыми, чем выглядело её тело. Я помню, что даже тогда задавалась вопросом, сколько же ей лет по меркам видящих. Тогда она выглядела 3-4-летним ребёнком, но я понятия не имела, сколько это в годах видящих, да и что это означало, ведь мы знали, что медицинские техники Тени искусственно ускорили её взросление.

Честно говоря, я вообще не понимала, как взрослеют видящие. Я по-прежнему склонна была больше опираться на человеческие мерки.

Я также задавалась вопросом, соответствовала ли она ментально своему хронологическому возрасту.

Будет ли её эмоциональное развитие отставать от физического, учитывая то, что сделал с ней Менлим? Если бы Лили имела возможность развиваться и расти естественным темпом, то на момент той первой встречи со мной и Ревиком в резервуаре она вообще ещё не появилась бы на свет из утробы.

— Девять, — тихо сказал мне Ревик в то время. — Балидор говорит мне, что она развилась примерно до уровня девятилетнего сарка. Он считает, что это более-менее точная оценка — во всяком случае, на физическом уровне, включая развитие мозга. Они также каким-то образом ускорили её эмпирическое развитие — наверное, за счёт усовершенствованной ВР, а также ускорив активацию её световых структур. В любом случае, этот возраст более-менее верен, поскольку она почти не встречала людей. Даже если она элерианка и может менять свой цикл развития, она всё равно будет имитировать взросление сарков, а не людей.

Я лишь кивнула, будучи не в состоянии оторвать взгляд от этих прозрачных, похожих на стекло радужек. Тонкий светло-зелёный ободок по краям выглядел настолько идеально симметричным, что даже казался искусственным.

Однако я уставилась в эти глаза главным образом потому, что они чертовски напоминали глаза Ревика.

Я помню, как она немножко поджала свои маленькие губки. В сочетании с напряжённым, очень Ревиковским пристальным взглядом прозрачных глаз это практически лишило меня дара речи.

Это одновременно тронуло меня и заставило нервничать. Никакие сюси-пуси не помогут завоевать расположение Лили, как это бывало с человеческими детьми её возраста. Ревик предупреждал меня, что к детям-видящим нужно относиться как к индивидуальным личностям, даже в таком возрасте.

И я уже чувствовала, как она оценивала меня взглядом.

Я также чувствовала, как она вспоминает мой свет.

Я всё ещё находилась далеко от неё, что причиняло боль; между нами по-прежнему стояла осязаемая стена.

Она помнила меня в двух отношениях: как ту, что вырубила Касс; ту, про которую ей промывали мозги, наверное, всё то время, что она жила на свете. Она также помнила меня как свет из куда более далёкого воспоминания, которое она могла даже не осознавать.

И я отчаянно желала, чтобы она вспомнила тот свет.

Мне нужно, чтобы она не забывала это воспоминание.

В какой-то момент я осознала, что задерживаю дыхание… и свой свет.

Заметив это, я заставила себя выдохнуть и расслабиться.

Через считанные секунды её поразительно яркий свет ударил по мне белой и сине-зелёной волной. Это заставило меня вслух всхлипнуть, моя рука взметнулась к груди, и я силилась осмыслить всё то, что чувствовала — отдалённость, близость и сложность этих высоких структурированных нитей.

— Боги, — произнёс Ревик рядом со мной.

Я почти забыла об его присутствии, но когда он заговорил, я почувствовала, что его свет тоже переплёлся с ней. Затем я увидела, как она смотрит на него почти в страхе, но при этом каким-то образом узнавая и его тоже. Я заметила, что в случае с Ревиком её страхи были одновременно более расплывчатыми и более конкретными, связанными с образами и ощущениями, которые я не могла уловить — должно быть, она переняла эти впечатления от Менлима, а может, совокупно от Менлима, Касс и Териана.

Ревик снова сжал мою ладонь, затем потянул меня вперёд, проходя глубже в комнату.

Я последовала за ним уже без неохоты, но всё равно беспокоясь из-за тех более интенсивных разрядов, которые ощущала в её свете. Я видела, что она настороженно наблюдает за нами, бдительность и страх по-прежнему не уходили из её глаз. Я постаралась сильнее открыться для неё, дать возможность почувствовать больше меня.

В какой-то момент я ощутила в ней искру узнавания.

Я почувствовала, что она помнит меня — не только сцену в той ужасной нью-йоркской квартире, не только то, что ей втирали Менлим и Касс. Я ощутила, как нить её света скользнула в нить моего света, как будто так было всегда, как будто там ей самое место.

Затем она разрыдалась.

Ощущалось это так, будто кто-то ударил меня кулаком прямо в центр груди.

Затем я побежала к ней. Я подхватила её на руки прежде, чем сознательно приняла данное решение. Вытащив её из кроватки с низкими стенками и пушистым бело-голубым одеялом с улыбающимися китами, я прижала к её груди, обхватив и руками, и своим светом.

Я почти не замечала, что плачу, пока Ревик не оказался рядом с нами, и я не увидела слёзы в его глазах. Лилай обвила ручками мою шею и продолжала плакать. Затем Ревик обнял нас обеих, вливая свой свет в нас и не отпуская, пока мы все трое не выплакались.

Даже когда я успокоилась, моя грудь по-прежнему болела.

Кажется, она болела несколько дней.

Может, даже недель.

После этого мы просто сидели с ней на диване — на том же пушистом зелёном диване, на котором я сидела сейчас. Он всё ещё напоминал мне какой-то мультяшный диван, что-то в духе книг доктора Сьюза. В тот первый день я просто сидела, обнимая её, гладя по волосам, которые были длинными, мягкими и слегка вились, как мои, но по цвету напоминали волосы Ревика — то есть, скорее совершенно чёрные, нежели тёмно-каштановые. Ревик сидел рядом с нами на диване, и долгое время я не могла сформулировать ни единого внятного слова, пока наши света переплетались между собой.

В какой-то момент я поняла, почему Балидор опасался пускать нас с Ревиком к ней. В те пять-десять минут я уже осознала, что ни за что на свете не позволю ей остаться одной в этой зелёной камере без нас, сколько бы ей ни дали мягких игрушек, пушистых одеял с китами или зелёных, похожих на мох диванов родом как будто из «Алисы в стране чудес».

Даже тогда Ревик посмеивался над моей ворчливой опекой.

Я помню, как он вытирал слёзы тыльной стороной ладони, но его лицо главным образом выражало радость, бессловесную, наполненную благоговением радость, которую я никогда прежде в нём не ощущала. В итоге я импульсивно (и да, немного неохотно) передала Лили ему, бесцеремонно плюхнув её к нему на колени.

Вместо того чтобы обхватить её руками, как это делала я, Ревик поначалу просто сидел и смотрел ей в лицо. Он улыбался, но через несколько секунд я поняла, что он позволяет ей самой прийти к нему.

И она пришла.

Ей даже не потребовалось много времени.