Дж Маартен Троост – Брачные игры каннибаловп (страница 45)
«Останки» сражения на Тараве ныне превратились в заброшенные элементы островного и океанского ландшафта, лишенные торжественного пафоса, обычно окружающего руины военных действий. На зенитных установках сушат белье. Орудийная башня небольшого танка валяется, как мусор, на поле, где пасутся свиньи и куры. Бункеры используют в качестве помойки и туалета. Артиллерийские орудия японцев так и стоят, обложенные мешками с песком и превратившиеся в окаменелости, а в их тени дети играют в волейбол. На рифе военные артефакты представляют немалую опасность для судов. Риф с океанской стороны завален ежами, амуницией, останками японского истребителя «Зеро» и американского Б-29. Каждый из этих предметов показывает место, где кто-то погиб, кого-то убили, а отсутствие уважения к военным артефактам не дает даже возможности притворяться, что может быть иначе.
Одна картина сражения на Тараве навсегда отпечатывается перед глазами у любого: фотография сотен мертвых пехотинцев, раскачивающихся на волнах Красного пляжа II. На Красном пляже II я часто катался на сёрфере. Всего в двадцати ярдах от берега там лежит ржавый танк-амфибия. У края рифа виднеются бурые ребра корабля, давно севшего на мель. Это то самое место, где японские снайперы снимали морских пехотинцев, которые шли вброд или плыли к берегу, не сулившему ничего хорошего. Чуть дальше моя доска проплывала над крыльями и фюзеляжем затонувшего истребителя Б-29. У входа в залив ждали ржавые скелеты нескольких десантных машин. А рядом с пляжем стоял танк «Шерман», на башне которого играли дети.
Эта битва является неотъемлемой частью повседневной жизни на острове. Я часто приезжал на Бетио, поддавшись слухам о том, что в тот или иной магазин завезли свежие фрукты, и вдруг натыкался на зенитную установку, цементный бункер или танковую башню и думал: ах да, ведь здесь когда-то убили 5500 человек. Через некоторое время понимание того, что на Тараве творилось невообразимое насилие и об этом нужно помнить, становится частью тебя. Меня очень тревожило, что никто из моих знакомых американцев никогда не слышал о битве на Тараве, кроме одного человека, который был морским пехотинцем. Может, это так затронуло меня потому, что я был в Боснии. Когда видишь, как парк превращается в кладбище, понимаешь, что военные битвы
В честь сражения на Тараве установлено несколько мемориалов. В 1960-е годы строительные батальоны морской пехоты США начали строительство насыпи, связывающей Бетио с Таравой. Это было сделано в память о битве на Тараве, но дамбу так и не достроили. Началась другая война, и солдат послали во Вьетнам. Проект подхватили японцы, и теперь дамба называется Японской. На Бетио есть еще два памятника. Первый – синтоистский алтарь, установленный в честь японских и корейских солдат. Раз в месяц рабочий-японец из порта чистит его, протирает, убирает мусор и выдирает сорняки. Алтарь всегда поддерживается в безупречном порядке. Второй мемориал стоит перед зданием городского совета в Бетио. Это временная капсула в форме обелиска. Тут уже сорняки никто не выдергивает. Рядом стоит флагшток без флага. На капсуле написано:
Иди за мной
Вторая морская дивизия
Морская пехота США
Битва на Тараве
20 ноября 1943 года
Нашим братьям пехотинцам, которые отдали все.
Мир свободен благодаря вам!
Да упокоятся ваши души.
1113 убитых
2290 раненых
Тихоокеанская передовая всемирной победы во Второй мировой войне.
Semper Fideli[40]
И на обратной стороне:
Памятник морякам, пилотам, священникам, врачам и армейским санитарам
30 убитых
59 раненых
Капсула заложена 20 ноября 1987 года,
Военная база Камп-Лежен, Северная Каролина, США.
Следует вскрыть 20 ноября 2143 года.
От нашего мира – вашему.
Свобода превыше всего!
В детстве по соседству с Сильвией жил ветеран битвы на Тараве. Тогда она этого не знала. Он умер вскоре после того, как она уехала учиться в колледж. Лишь когда ее родители рассказали его вдове, что их дочь теперь живет на Тараве, Сильвия узнала, что все эти годы жила рядом с выжившим в сражении. Ни кто об этом не знал. Бывший морской пехотинец ни разу не говорил об этом. Его вдова рассказала, что все годы, которые они прожили в браке, он часто просыпался ночью и в ужасе кричал, преследуемый памятью о пережитом. Но вслух никогда не вспоминал о том, что случилось. Даже ветераны битвы не хотят о ней вспоминать. От нее остались лишь руины, медленно ржавеющие на рифе экваториального атолла в Тихом океане, недалеко от Японской дамбы.
Глава 19
Ситуация с чтивом достигла критической отметки. Я прочел все книги, которые мы с собой взяли. А также все книги Майка. И все, оставленные бывшими директорами Фонда народов. Я прочел биографию, посвященную последним дням семьи Романовых. Прочел «Дюну»[41]. Потом перечитал ее. Люблю книги не слишком серьезные, но и не слишком тупые – вроде «Дюны».
Но даже я не готов перечитывать книги энное количество раз. Готов поспорить, что являюсь единственным человеком, живущим на территории Тихо-океанского региона, кто перечитал «Кони, кони»[42] трижды – возможно, именно поэтому в моей собственной прозе появились предложения на четыре страницы, описывающие печальное, но неизбежное падение осеннего листа. Но куда больше книжного дефицита меня волновало полное отсутствие журналов и газет. В Вашингтоне новости были для меня наркотиком. По воскресеньям я начинал чувствовать себя человеком, лишь пролистав примерно двадцать килограммов газет. Я читал даже «Парад»[43]. Каждый мой будний день начинался с «Вашингтон пост», за ним следовали «Нью-Йорк таймс» и «Файнэншл таймс» – мне нравилось, как они освещают ситуацию в Словении. В результате я знал обо всем, от дебатов по поводу здравоохранения до губернаторских выборов в Западной Виргинии и последних событиях в Мали.
Увы, на Тараве я жил в блаженном неведении, которого западная цивилизация не знала со времен изобретения папируса. Нередко я подходил к другим ай-матангам с таким разговором:
– Меняю свой «Научный вестник американца» от декабря 1978 года – там написано про компьютеры – на твой мартовский «Ньюсвик» 1986-го! Хочется освежить в памяти Иран-контрас[44].
Каждый день ровно в двенадцать я прилежно настраивал свой приемник на волну «Радио Кирибати», где передавали сводку англоязычных новостей. Я очень полюбил мелодию заставки – тему из «Хорошего, плохого, злого», – однако сами новости представляли собой убедительный аргумент в защиту необходимости свободных, независимых СМИ. Цензурируемая правительством программа неизбежно начиналась с заявления наподобие этого: «Недавние проблемы с электричеством вызвали небывалый рост продаж керосиновых ламп». Дальше шли новости «Радио Австралия»: «Сегодня в Вагга-Вагга…»
Мало толку было и от газеты, выходившей дважды в месяц. В газете был раздел международных новостей, где правительство печатало то, что, по его мнению, являлось главными международными новостями на сегодняшний день. Типичный заголовок: «Драгоценный камень хранит память о принцессе Диане». Ай-кирибати могли даже не подозревать о том, что «холодная война» закончилась, не знать о том, что такое холод, зато были прекрасно осведомлены обо всем, связанном с принцессой Дианой. Мне же было плевать на принцессу Диану. Она умерла. До свидания. Но правительству никак не хотелось с ней распрощаться, и каждую неделю мы продолжали узнавать очередные никому не нужные подробности о ее жизни и деяниях.
Наконец я принялся охотиться за новостями при помощи коротковолнового приемника, который отец предусмотрительно подарил нам на прощание перед отъездом на Кирибати. К сожалению, об отдаленности Кирибати ясно свидетельствует тот факт, что мне удалось поймать лишь «Радио Бутан». Крайне редко, минут на пять, появлялось Би-би-си, которое потом неизменно растворялось в эфире. Я всегда заставал его в ночную смену, потому что неизменно попадал на передачи вроде «Сады Уэльса» и «Фольклорные песни Боливии». Я уже почти смирился с тем, что живу в мире без новостей, когда услышал обрывок одного комментария, внезапно внушивший мне адскую тоску по новостям и сплетням. После этого я до поздней ночи, забыв о сне, крутил колесико коротковолнового приемника и мечтал о том, чтобы в моей жизни снова появились Си-эн-эн, «Таймс», воскресные газеты, а главное, таблоиды.
Мне нужна была любая информация о женщине по имени Моника.
У меня давно была слабость к скандалам. Ради хорошего скандала я готов пойти на что угодно. Вы не представляете, какое отчаяние я испытывал, понимая, что пропускаю самый разудалый сексуальный скандал, когда-либо разыгрывавшийся в Белом доме, особенно если учесть обстоятельства этого скандала. Его пикантность. Его сенсационность. Его невероятную тупость. Иногда, как правило ранним утром, мне удавалось поймать «Голос Америки». Но по «Голосу Америки» всегда передавали «Сорок лучших американских хитов», подтверждая мою идею о том, что американские лидеры считают лучшей пропагандойбанальное бесталанное «ля-ля», призванное завоевать зарубежные сердца и умы. Если уж примитив так ценится, подумал я, то сексуальный скандал с президентом Клинтоном – как раз то, что нужно. Но, увы, «Голос Америки» был со мной не согласен, предпочитая знакомить мир с Америкой посредством «Бэкстрит Бойз» и Мэрайи Кэри.