Дж Маартен Троост – Брачные игры каннибаловп (страница 20)

Не совсем так, конечно. Кое-что они делали. Например, один раз организовали программу по переработке жестяных банок. Дети собирали пивные банки, разбросанные по острову, и относили в частный центр переработки отходов, где при помощи пресса из банок получались аккуратные кубики на экспорт. Детям за это платили. Спрессованные банки вывозили в Австралию. Со стороны могло показаться, что это превосходная программа, приносящая доход, экологичный способ избавиться от мусора. Однако правительство решило проявить сообразительность, присущую лишь лишенным мозга морским моллюскам, и ввело налог на экспорт. Неважно, что товар, который в данном случае вывозили, был мусором, загрязнявшим остров. Правительство, как объяснил мне один из министров, «заслуживает свою долю». Ну прямо как главарь мафии со Стейтен-Айленда! Поэтому Тарава и поныне захлебывается под грузом пивных банок, разбросанных повсюду.

Однако пивные банки не вызывают такого отвращения, как грязные подгузники. Один только взгляд на них провоцирует рвотные позывы, особенно если ты не состоишь в родственных связях с их бывшим пользователем. И вот, при помощи палки, я собрал их и бросил в ржавую бочку для сжигания мусора. Не имея другого выхода, мы сжигали все – пластик, пенопласт, бумагу, даже просроченные лекарства, найденные в аптечке и рассказавшие нам все о недомоганиях, которыми страдали предшественники Сильвии. На всякий случай предупреждаю, что, если вам когда-нибудь захочется избавиться от ингалятора, не стоит бросать его в огонь. Если, конечно, вы не хотите оглохнуть и оконфузиться от взрыва до конца дня.

Итак, я стал щедро поливать подгузники керосином, но проходящая мимо Тьябо заметила, чем я занят.

– Вы хотите сжечь подгузники? – спросила она.

– Да, – ответил я.

– Нельзя.

– А я уверен, что можно.

– Нельзя жечь подгузники.

– Почему это?

– Сожжете попу младенца!

Я оторопел. Застыв со спичкой в руке, напрягся и задумался, не упустил ли чего-нибудь. На всякий случай проверил остатки подгузников. Нет, ни одного младенца к подгузнику не прилипло. Я сказал об этом Тьябо.

– Неважно, – замотала она головой. – Сожжете подгузники – попа у младенца загорится!

Тьябо вытащила подгузники из мусора и снова выбросила их на риф. Я же был озадачен. Я люблю детей и ни при каких обстоятельствах не сделал бы ничего, что навредило бы их попам, но слова Тьябо остались для меня загадкой. Я понял, что она имела в виду.

– Тьябо, – сказал я, – как сжигание подгузников может повлиять на попу младенца?

– На Кирибати, – объяснила она, – мы верим, что если сжечь чье-то… как это называется?

– Дерьмо, – подсказал я.

– Точно, – хихикнула она. – Так вот, если сжечь дерьмо, то задница тоже сгорит.

Я попытался прибегнуть к холодной, бессердечной западной логике.

– Тьябо, – сказал я, – могу доказать, что, если сжечь подгузник, никакого вреда младенцу не будет. Можем провести эксперимент. Я буду жечь, а ты слушать, заорет ли где-нибудь ребенок.

Тьябо ужаснулась:

– Нет!

– Клянусь тебе, ни один ребенок не пострадает.

– Неправда! Вы злой ай-матанг.

Я не хотел быть злым ай-матангом. Мне нравилось думать о себе как о добром ай-матанге, попавшем в сложную ситуацию.

– Но, Тьябо, нельзя же так. Жить в окружении грязных подгузников вредно для здоровья.

Она задумалась и предложила:

– Давайте я напишу объявление.

Мы взяли картонку, и она написала на ней что-то на ай-кирибати. Я понял только два слова: табу и ай-матанг.

– Что это значит? – спросил я.

– Бросать подгузники на риф запрещено, иначе их сожжет ай-матанг.

– Здорово. Думаешь, сработает?

– Наверняка.

Мы повесили картонку на кокос у рифа. Проверить эффективность объявления удалось лишь в воскресенье. Подгузники стоят недешево и используют их нечасто – лишь по выходным. Дело в том, что во всех без исключения церквях на Кирибати царила бессовестная принудиловка, будь то католическая церковь или протестантская, мормоны, церковь Бога или любая другая религиозная организация, обосновавшаяся на Тараве. Случись кому-нибудь не выплатить ежемесячный церковный взнос, который обычно составлял 30 процентов и без того скромного дохода семьи, этого человека публично отчитывали перед всеми прихожанами за невоздаяние Господу должного. А матери, которая решит пропустить четырехчасовую службу и остаться дома с новорожденным, грозил вечный стыд и позор.

И вот в воскресенье, когда церкви наконец выпустили своих прихожан на свободу, я с удовольствием наблюдал за тем, как одна женщина приблизилась к рифу, держа в руках испачканный подгузник, на минуту остановилась, прочла объявление, развернулась и ушла, очевидно решив пощадить задницу своего ребенка и подыскать для мусора другое место. И правильно, дамочка. Где угодно, но не на моем дворе.

С каждым днем я все больше проникался уважением к Тьябо. Она знала все о жизни на Кирибати, вовремя пресекала глупости, совершаемые ай-матангами, и очень мне помогала. Вскоре я стал чувствовать себя на Тараве как дома. Мне казалось, что я подстроился под ритм острова и начал понимать его культурные особенности. Потихоньку я адаптировался. Мы с Сильвией были здесь временными жителями, даже скорее гостями, однако старались приспособиться к жизни на острове, насколько это было возможно. Кое-где приходилось проводить черту – например, в случае с наглым обычаем бубути и подгузниками на дворе, – но в остальном мы лишь пожимали плечами, признавая, что таковы местные порядки. Остров ваш, что хотите, то и делайте. Конечно, Сильвия изо всех сил старалась научить ай-кирибати хоть немного задумываться о том, как они живут. Если бы не энтузиазм и чувство юмора ее коллег, она, несомненно, вскоре отчаялась бы, потому что на самом деле иностранцы на Тараве мало что могут изменить. Это не их остров.

Поэтому, когда однажды в мое окно заглянул незнакомый человек и вежливо поздоровался, я повернулся к Тьябо и сказал:

– Знаешь, Тьябо, мне кажется, я уже привык к жизни на Кирибати.

Она недоуменно взглянула на меня.

– В моей стране, – пояснил я, – если бы на мой двор забрел здоровый мужик в одной набедренной повязке с огромным мачете в руках, я бы заволновался. Может даже, вызвал полицию. А сейчас я просто взял и помахал ему рукой!

Тьябо посмотрела на меня как на человека, чья глупость неизлечима, и глубоко вздохнула:

– Он ходит здесь лишь потому, что вы ай-матанг. Он вас не уважает.

– О…

– Если бы тут жили ай-кирибати, он носу бы сюда не сунул.

– А-а…

Я давно обратил внимание, что на Тараве, когда люди собирались зайти друг к другу в гости, то еще с дороги оповещали об этом криком. Я думал, что это из-за собак.

– Понятно, – сказал я. – А если бы тут жили ай-кирибати, что случилось, зайди к ним во двор незнакомый человек?

– Убили бы его.

Вот так. Такое решение проблемы показалось мне немного радикальным. Подумать только, сколько ай-кирибати я уже мог бы порешить! К счастью для всех, я пребывал в блаженном неведении. По ночам я был бдителен, но оказывается, те, кто ходил вокруг дома днем, тоже выражали тем самым полное пренебрежение ко мне. И я решил с этим покончить. Поняв, что мои мужские качества тут никто ни во что не ставит, я твердо вознамерился доказать обратное. Конечно, не стоило никого убивать, но можно хотя бы дать им понять, что я на это способен. И вот, в следующий раз, когда мимо моего дома прошел человек, я смерил его леденящим взглядом, напряг все мышцы так, будто едва себя сдерживаю, и всем своим видом стал выражать презрение и агрессивность, ясно показывая, что если нарушитель не уйдет сейчас же, то встретит свой конец, беспощадно и без промедлений. Незнакомец посмотрел мне в глаза, и его улыбка быстро сменилась выражением звериной жестокости. Тут я заметил, что он был довольно мускулистым мужиком, нес в руках мачете и, в отличие от меня, действительно выглядел так, будто способен на убийство.

– Маури, – пролепетал я и поспешно начал махать ему рукой, срочно изобразив улыбку на лице. Может, предложить ему стакан воды?

Тьябо печально покачала головой, повернулась к нарушителю и стала орать на него, размахивая руками.

Было очевидно, что моя мужественность не производит на Тьябо никакого впечатления. Она еще больше укрепилась в своем мнении, когда однажды я вернулся с рифа, где решил немного поплавать с маской. Был прилив, и волны примерно на полчаса успокоились. Но поскольку отлив еще не начался, поверхность океана стала гладкой. Мне давно хотелось посмотреть, что за кораллы и рыбки обитают рядом с домом, поэтому я надел маску, ласты и выплыл на риф. К тому времени вероятность встречи с акулой перестала меня беспокоить. Я часто видел, как люди заплывали на риф с длинными копьями, а через некоторое время возвращались, и к поясу у них было привязано несколько рыбин. Это могло означать только одно: или они полные идиоты, или здесь нет акул.

На глубине стенка рифа обрывалась вниз футов на сорок и начиналось дно. Но еще ярдов через пятьдесят плоское дно кончалось и уходило в черно-синюю бездну. Плавая, я хватался за стенку, периодически всплывал и смотрел, не поднялись ли волны. С приятным удивлением я увидел под водой живые кораллы. Ничего особенного – кусочек там, веточка здесь, пара мозговиков слева, несколько ярких пятен справа на измученном рифе. Но, как правило, единственными цветными пятнами были яркие упаковки. Мусор валялся повсюду: банки, тряпки, подгузники, вяло покачивающиеся на волнах. В мусорных завалах плавали рыбы-попугаи, каранксы и рыбы-наполеоны, некоторые из них были довольно крупные. Их среда обитания представляла собой печальное зрелище. Над ярким пучком кораллов я заметил крылатку-зебру, красивую и крайне ядовитую рыбу. Я нырнул глубже, чтобы приглядеться получше, и чуть не наделал от страха в плавки: прямо подо мной была акула.