Дж Кортни Салливан – Утесы (страница 11)

Они ненадолго остановились на пляже, который местные называли «маленьким», – лоскуток песчаного берега, появлявшийся меж утесов только в отлив. Джейн вспомнила лето, когда ей было четырнадцать: они с бабушкой сидели на полотенце в красно-белую полоску и читали романы. Она даже помнила, какие именно. Дочитывали и менялись книгами. Последнее лето с бабушкой запомнилось особенно четко. Не верилось, что той больше нет. Все на этом пляже напоминало о ней. Все на свете.

Ее бабушка влюбилась в Авадапквит; так семья Джейн оказалась здесь. Бабушка переехала в Мэн вскоре после смерти мужа, когда матери Джейн было десять.

Джейн всегда восхищалась бабушкиной силой. В те времена было сложно воспитывать ребенка в одиночку без всякой поддержки. А бабушка справилась и даже поступила в колледж и выучилась на педагога.

Когда Джейн спрашивала, как ей это удалось, та лишь пожимала плечами. «У меня не было выбора, – отвечала она и добавляла: – Я знала, что Бог меня не оставит».

У бабушки не было родных. У родственников мужа имелись деньги, но после его смерти они обрубили с ней контакты. Бабушка решила взять дочь и переехать в Авадапквит, потому что любила отдыхать там летом, а в несезон в курортном городе сдавали жилье за бесценок. Она зарабатывала уборкой домов; этим можно было заниматься где угодно.

Жилье, которое она сняла, а потом выкупила, было маленьким и простеньким. Его построили в 1920-х годах как летний домик; на улице стоял целый ряд таких же, и они располагались так близко друг к другу, что через открытое окно было слышно бряцание вилок у соседей за завтраком.

Сразу за входной дверью находилась кухня-гостиная. В глубине дома – две спальни и ванная. Окна фасада выходили на высокие сосны; если посмотреть направо, можно было увидеть парковку мотеля «Прилив». Бабушка обожала этот дом. Он был скромным, но ее собственным.

Когда Джейн училась в десятом классе, она однажды искала что-то в ящике на кухне и нашла копию закладной на дом – аккуратно сложенный листок в белом конверте. На закладной стояла не бабушкина подпись, а имена и подписи каких-то мужчины и женщины. Джейн спросила мать, что это за люди, и та в ответ вздохнула.

– Никто, – ответила она. – Туристы, бабушка убиралась в их доме. Наверно, со временем она выплатила им долг. У нее не было денег на первый взнос, а кредит ей не давали.

– То есть у нее не было возможности взять кредит, – проговорила Джейн.

– Именно, – ответила мать.

В последующие годы Джейн много об этом думала. Представляла эту сцену: бабушка, наступив на гордость, просит о помощи почти незнакомых людей. Людей, чьи туалеты мыла. Джейн хотелось плакать, когда она об этом размышляла. Хотелось найти родственников давно умершего деда и потребовать от них ответ: как те посмели так обойтись с ее милой доброй бабушкой? Хотя наверняка они сами давно умерли.

Бабушкин дом много значил для Джейн, хотя с разными периодами ее жизни были связаны разные ассоциации.

В детстве они с Холли каждое лето приезжали к бабушке на каникулы. Джейн никогда не видела, чтобы ее мать читала что-то, кроме журнала «Пипл», но у бабушки на полках всегда стояли книги, а на кофейном столике лежали новинки из библиотеки. От нее Джейн передалась любовь к истории. Она возила ее на экскурсии на ферму Э. Б. Уайта[9]. Вместе они посетили все маленькие музеи в округе.

Джейн помнила, как впервые зашла в этот дом после смерти бабушки. Как странно было находиться среди вещей бабули в ее отсутствие.

К моменту отъезда в колледж Джейн прожила в этом доме дольше, чем где-то еще. Ее мать оставалась в нем до самой смерти. Это был их первый и единственный семейный дом.

Теперь она снова тут оказалась. Временно, но все же.

Джейн не знала, почему решила приехать именно сюда, когда в ее жизни все пошло наперекосяк. Она считала Авадапквит домом, но с этим городом ее не связывали теплые, нежные воспоминания. Ей никогда не было здесь уютно. Однако в периоды кризиса Джейн действовала инстинктивно, и инстинкт привел ее сюда.

Теперь дом хранил память не только о матери, но и о бабушке. Их жизни наложились друг на друга, и бабушкина стеклянная посуда соседствовала с мамиными пластиковыми контейнерами. Бабушкин фарфоровый сервиз стоял на полке рядом с мамиными большими кофейными кружками, а в ящике стола, куда бросали всякий мусор, лежали бабушкины красные пластиковые четки и розовые зажигалки матери.

На подоконнике пылилась бабушкина коллекция ракушек, две засушенные морские звезды, целехонькие, совсем не поломанные, и плоский морской еж. Бабушка утверждала, что нашла ежа на пляже утром в отлив, но Джейн за всю жизнь не видела на берегу ежей, только в сувенирной лавке на Мэйн-стрит.

Когда Джейн с Дэвидом приезжали в город, они снимали домик в другом районе. Мать всегда обижалась, хотя сама устроила в бывшей комнате Джейн склад из подержанной мебели.

– Там где-то должна быть отличная кровать, – говорила она. – Надо просто поискать.

Месяц назад Джейн решила повесить одежду в свой старый встроенный шкаф. Открыла его и увидела, что он забит мамиными платьями. Там все еще витал ее запах.

Тогда она решила брать одежду прямо из чемодана, складывать туда же и пытаться примириться с хламом, пока не решит, как им распорядиться.

По работе ей часто приходилось иметь дело с имуществом женщин, находившихся на пороге смерти. Джейн серьезно относилась к своим обязательствам, но часто наблюдала, как люди слишком привязываются к вещам и погрязают в материальном. Сама она обращалась с пожитками безжалостно: отдавала всю одежду, которую не надевала год; раз в неделю вычищала холодильник, а ненужные письма сразу выбрасывала.

Их с Дэвидом дом был опрятен и скупо обставлен, каждый предмет мебели отбирался тщательно. Джейн не допускала подхода «и так сойдет», которого придерживалась ее мать.

Сейчас и всякий раз, когда прогуливалась по Прибрежной тропе, Джейн слышала свой юный голосок, доносящийся с катера Эйба Адамса и усиленный дребезжащим микрофоном: «Эти скалы – одни из старейших в мире, им пятьсот миллионов лет. А на месте знаменитой Прибрежной тропы когда-то плескался океан глубиной несколько тысяч футов».

В это верилось с трудом. Местами темные утесы были испещрены белыми кварцевыми прожилками, кое-где – светло-серыми пятнышками. Цветные вкрапления рассказывали историю формирования земной коры: лава пробивалась на поверхность, застывала и становилась камнем.

Бабушка Джейн воспринимала океан как постоянную величину, константу, на которую можно положиться, как на самого Иисуса Христа. Но из-за потепления климата и эрозии почвы вдоль всего побережья Джейн теперь испытывала тревогу даже при виде океана, хотя это был ее любимый вид на свете, и мать и бабушка тоже его любили.

Однажды утром много лет назад мать Джейн стояла и любовалась этими утесами и сверкающей океанской гладью, а потом заявила: она хочет, чтобы ее прах развеяли в этом самом месте. Мать произнесла эти слова радостно, будто планировала отпуск, который будет длиться вечно.

Они не развеяли прах. Пока не успели. Тот лежал в прозрачном целлофановом пакетике в металлическом ящичке, а ящичек – в зеленом бумажном пакете, в шкафу в маминой комнате. Всякий раз, когда Джейн видела этот шкаф и пакет, она испытывала слабый укол вины. Она редко заходила в комнату матери, где та умирала.

Джейн вспомнила об этом и рефлекторно вздохнула.

Перед смертью мать начала задыхаться, и Джейн пообещала себе, что отныне никогда не будет принимать как должное способность дышать. Она привыкла идти по многолюдной улице и смотреть на прохожих, замечая поверхностные черты. Красивое пальто, пышные вьющиеся волосы, слишком толстые щеки, обвисшие брыли. Но после смерти матери Джейн будто начала видеть людей насквозь, и ей казалось чудом, что в набитом битком кинотеатре или пробке вокруг нее стучало столько сердец, столько почек вымывало токсины, столько нейронов вспыхивало в головах, выполняя свою функцию. В один-единственный момент времени столько организмов работали слаженно.

В воде плескались серферы в гидрокостюмах. По берегу бродили старики с металлоискателями.

Через месяц после свадьбы Джейн с Дэвидом приехали в Авадапквит на выходные и остановились в «Святом Аспинкиде». Однажды утром Дэвид рано встал и пошел купаться, а за завтраком заметил: пропало обручальное кольцо. Джейн сказала, что это неважно; купят новое. Но Дэвид очень расстроился. Вернулся на пляж на закате и предложил старикам с металлоискателями награду в тысячу долларов – вдвое больше стоимости кольца. Они искали, но так ничего и не нашли. Наверно, кольцо унесло приливом или какой-нибудь малыш зачерпнул его ведерком вместе с песком. Тогда это казалось огромной потерей.

Двадцать минут спустя Джейн вернулась в бухту и заметила у входа в новую модную кофейню меловую доску с надписью крупными розовыми буквами. В кофейне подавали веганские маффины и капучино с рисунками на пенке; Джейн такое заведение в Авадапквите казалось ненужным, но у входа всегда выстраивалась очередь.

Она подошла ближе и прочла надпись на доске: «Вы стоите на земле, украденной у индейцев абенаки».

В последнее время Джейн неоднократно видела подобные надписи в Канаде, куда ездила на конференции и в музеи. В США движение за права коренного населения еще не набрало такую популярность, как у соседей, и Джейн удивилась, увидев подобное заявление в Авадапквите.