Дуглас Стюарт – Шагги Бейн (страница 8)

– Прекрати трогать себя. Ничего страшного с тобой не случилось.

Ее пальцы нащупали что-то липкое на голове – кровь. В ушах у нее стоял звон от непрерывного стука – ударов о каждую ступеньку. Пьяная немота покидала ее.

– Ты почему это сделал?

– Ты надо мной издевалась.

Шаг снял свой черный пиджак, повесил его на единственный стул, снял черный галстук, аккуратно скрутил его. Лицо у него раскраснелось, отчего его глаза почему-то казались меньше и темнее. Пока он тащил ее по лестнице, его волосы растрепались, открылась плешь, которую он тщательно прятал. Выбившиеся пряди висели у его левого уха, тоненькие, как мышиные хвостики. В глубине горла что-то пощелкивало, словно потрескивало электричество в плохо соединенных проводах. И тут его руки снова взялись за нее. Она почувствовала его коготь у себя на шее, другой – на бедре. Он пальцами закапывался в ее нежное тело, чтобы быть уверенным в крепкой хватке. Когда плоть стала отделяться от кости и Агнес вскрикнула от боли, он своим перстнем дважды ударил ее по щеке.

Когда она смолкла, Шаг наклонился и, вонзив пальцы в ее плечо и бедро, перебросил Агнес на кровать, как порванный мешок с мусором. Потом он взгромоздился на нее. Его лицо пылало, жидкие волосы свисали с распухшей головы. Он словно наполнялся кипящей кровью. Он придавил локтями ее предплечья, впечатал их в матрас так, что они уже готовы были треснуть. А потом всей тушей, всем весом, который набрал, ведя сидячий образ жизни, навалился на нее.

Правой рукой он залез ей под платье, нашел ее мягкую, белую плоть. Она скрестила ноги под ним, он почувствовал, как сплелись ее щиколотки. Свободной рукой он ухватил ее бедра и попытался разъединить их неподвижную тяжесть. Она не поддавалась. Замо́к был крепок. Он вонзил пальцы в мякоть ее бедер так глубоко, что ногти стали разрывать кожу, и тогда она от боли сдалась и разъединила щиколотки.

Он вошел в нее под ее плач. В ней уже не осталось хмеля. В ней не осталось сил для сопротивления. Кончив, он упал головой на ее шею. Сказал, что завтра в сиянии огней пойдет с ней на танцплощадку.

Три

То лето, когда оно наконец наступило, было душным и влажным. Для человека, который ведет ночной образ жизни, дни казались слишком долгими. Долгий световой день был подобен бесцеремонному гостю, северные сумерки не спешили уходить. Большой Шаг с трудом перемогался в летние дни. Солнце пробивалось через плотные шторы, которые в конечном счете обретали мерцающий фиолетовый цвет, а дети всегда становились наиболее шумными именно в это время, когда они были самыми счастливыми, дверь постоянно хлопала, носились как угорелые громкоголосые подростки из других квартир, с утра до вечера женщины шлялись туда-сюда по ковру в прихожей, производя равно отвратительные звуки и своими розовыми пятками в плетеных сандалиях, и своими розовыми языками.

Когда наконец наступал вечер, Большой Шаг садился за руль и описывал несколько малых, узких кругов на своем черном такси. Оно крутилось, как жирная собака, гоняющаяся за своим хвостом, потом спешило прочь из Сайтхилла. Увидев огни Глазго, он, вздохнув с облегчением, откидывался на спинку сиденья, позволяя себе расслабиться в первый раз за день. В течение следующих восьми часов город принадлежал ему, и у Шага имелись планы на этот город.

Он протирал окно и внимательно разглядывал себя в боковое зеркало. Улыбался себе, восторгаясь собственным потрясающим видом: белая рубашка, черный галстук, черный костюм. «Не слишком ли это шикарно для работы?» – спрашивала Агнес, но она в последнее время вообще много чего говорила. Он улыбался чуть не всем телом, размышляя: не в крови ли у него вождение такси. Для него и его брата Раскала это был практически семейный бизнес. Его отцу такая работа тоже пришлась бы по душе, не убей его судостроение.

Шаг притормозил у огней в тени Королевской больницы – там тайком курила стайка медсестер. Он смотрел, как они потирают замерзшие пальцы в прохладном ночном воздухе, подпирают свои сиськи плотно сложенными на груди руками. Они курили без рук, боясь потерять хоть кроху телесного тепла. Он неторопливо улыбался, разглядывал свою реакцию в зеркале. Ночная смена определенно устраивала его больше всего.

Он любил ехать по городу в одиночестве и темноте, приглядываться к подпольной стороне этого мира. Здесь появлялись персонажи, тертые этим серым городом, и на месте их удерживали годы пьянства, дождей и надежды. Он зарабатывал себе на жизнь, перемещая людей из одной точки в другую, но его любимое времяпрепровождение состояло в их изучении.

Тонкое окно с водительской стороны пискляво скрипнуло, когда он опустил его, чтобы насладиться сигаретой. Ветерок растрепал длинные пряди его жидких волос, они заколыхались, как прибрежная трава. Он ненавидел намечающуюся лысину, ненавидел приближающуюся старость – это так затрудняло жизнь. Он чуть опустил зеркало, чтобы не видеть собственной плеши, нащупал свои длинные густые усы и принялся рассеянно гладить их, как домашнего любимца. Ниже усов подрагивал второй подбородок. Он вернул зеркало в прежнее положение.

После дождя улицы Глазго сверкали в свете фонарей. Больничные сестры не задержались на улице, побросали недокуренные сигареты в лужи и поспешили в здание. Шаг вздохнул, тронулся с места и через Таунхед[16] направился в городской центр. Ему нравилось выезжать из Сайтхилла, это было подобно спуску в сердце викторианской тьмы. Чем ближе ты подъезжал к реке, самой низкой части города, тем больше настоящий Глазго открывался перед тобой. Там были ночные клубы, втиснутые под мрачные железнодорожные арки[17], погруженные в темноту пабы без окон, где в солнечные дни сидели в потном, вонючем чистилище старики и старухи. Внизу близ реки тощие женщины с испуганными лицами продавали себя мужчинам в полированных машинах с просторными кузовами, а иногда именно здесь полиция находила их расчлененными в черных мешках для мусора. На северном берегу Клайда располагался городской морг, и потому казалось вполне уместным, что все потерянные души плывут в том направлении, чтобы не доставлять лишнего беспокойства, когда, дай бог, придет их время.

Проезжая мимо вокзала, Шаг порадовался, что площадка для такси полна машин, а пассажиров не наблюдается. Туристы были унылыми, говорливыми гребаными скупердяями. Связываться с ними означало бесконечно грузить в багажник неподъемные чемоданы, после чего они садились сзади в своих шуршащих дождевиках, и от их дыхания запотевали стекла. Эти уродливые узкожопые ублюдки могли всучить тебе десятипенсовик на чай. Он ехидно бибикнул парням за рулем и поехал дальше вниз – к реке.

Дождь был для Глазго естественным состоянием. Благодаря дождю трава оставалась зеленой, а люди – бледными и подверженными простудам. Влияние дождей на бизнес таксистов было минимальным. Проблема состояла в том, что поскольку дожди были вездесущими, а высокая влажность повсеместной, то пассажиры не видели разницы между влажными сиденьями в автобусе и влажными сиденьями в дорогом такси. С другой стороны, в дождь молоденькие девочки после танцплощадки хотели добираться до дома на такси, чтобы не погубить прически или остроносые туфельки. По этой причине Шаг предпочитал бесконечные дожди.

Он остановился на стоянке на Хоуп-стрит. Долго ему стоять не придется. Тут, помимо него, поджидали пассажиров лишь два-три таксиста. Отсюда можно было за минуту добежать вприпрыжку до танцзала на Сокихолл-стрит или до Блитсвуд-сквер, откуда подгоняемой холодом рысцой прибегали фабричные девчонки. В любом варианте шансы провести неплохую ночку были довольно высоки.

Шаг сидел, мрачно курил, слушал потрескивание рации. Женщина-диспетчер сообщила, что пассажиры есть в Поссиле, откуда им нужно в Тронгейт. Голос Джоани Миклвайт был единственным на этой волне, и он каждую ночь слушал, как она вела этот бесконечный круговой монолог, просила о помощи, ожидала ответов, раздавала заказы и пресекала любые препирательства. Всегда только односторонний разговор, словно она говорила с самой собой или говорила, казалось, только с ним. Ему нравились мирные интонации ее голоса. Он находил в них утешение.

Он докурил сигарету, увидел молодую пару – они жались друг к другу, возвращались домой после позднего сеанса. Таксисты перед ним один за другим подобрали пассажиров и уехали в ночь. Он теперь стоял первым, поедал глазами группку молодых девчонок. Они сорили чипсами на тротуар и спорили, как им лучше добраться до дому. Вроде они уже собрались ехать на такси, но нет, толстушка, самая практичная из них, пожелала ждать вечерний автобус. «Оставьте ее, – подумал он, – пусть вымокнет». Самая хорошенькая, промокшая насквозь, продолжала двигаться к нему. Шаг в сумеречном свете проверял свою улыбку.

От грязных мыслей его отвлекли костлявые пальцы, забарабанившие по стеклу.

– Приятель, пассажиров берешь? – спросил мужской голос.

– Нет! – крикнул Шаг, показывая на страдалиц-девчонок.

– Вот и хорошо, – сказал старик, словно и не слышал ответа. Он открыл дверь, прежде чем Шаг успел заблокировать ее, и занес свое небольшое тело в просторном пальто в машину. – Знаешь бар «Рейнджерс» на Дьюк-стрит?

Шаг вздохнул.