Дуглас Стюарт – Шагги Бейн (страница 42)
Лиззи в гробу казалась совсем крохотной. В похоронной конторе наложили густой грим на раны на ее лбу, спрятали ее искалеченные руки под декоративной полосой шелка. Агнес уложила в гроб материнскую Библию и прикрепила к шелку ее медальон святого Иуды. На этом отношения ее матери с церковью заканчивались.
Агнес попросила одеть Лиззи в ее оливковый воскресный костюм и покрасить ей волосы у корней. В похоронной конторе ее попросили принести какую-нибудь материнскую шляпку, чтобы прикрыть раны на голове, а она показала им фотографию, как уложить локоны Лиззи в тугие розеточки и как они должны обрамлять ее лицо. Гример постарался придать ей умиротворенное выражение, но в восковом лице с трудом угадывалась истинная Лиззи. На ее щеках не было того счастливого оттенка, как не было и легкого розового отблеска на кончике ее маленького носа. Агнес тогда поцеловала ее. Она, плача, просила у матери прощения.
Исчерпав запас слез, она сидела с прямой спиной и слушала жужжание телевизора в соседней квартире. Она сняла последнюю пару своих незаложенных в ломбард сережек и нежно вставила их в мочки материнских ушей.
– Я знаю, они разные. – Она обвила тугую кудряшку вокруг левой серьги. – По крайней мере, папа от души посмеется, увидев тебя.
Ее руки выправили большую оловянную брошь на Лиззи – красивый оттиск, изображающий Деву Марию с Младенцем, – которую Нэн Фланнигэн привезла из Лурда[83].
– Бедняжка Нэн. Ей бы получше за тобой приглядывать, – выдохнула она. – Зачем же тебе понадобилось совершать такую глупость?
Агнес плюнула на комок туалетной бумаги и потерла лицо Лиззи там, где проступали скуловые кости. Плотный слой грима каким был, таким и остался.
– Я в этот раз собиралась приготовить сэндвичи из консервированного лосося вместо сырных. Ничего? Мне не понравилось, как затвердели по краям папины сэндвичи, простояв целый день. Я видела, как эти неблагодарные закатывают глаза. Видела я, как эта нахальная Анна О’Ханна выпячивала губы. Я даже слышала, как Долли сказала своему Джону: «Все люди из Донегола, и ни одного кусочка мяса на хлеб».
Агнес вытащила свою яркую губную помаду, провела ею по тонким губам матери. Нанеся немного помады на большой палец, она наложила капельку «румян» на впавшие щеки. Она хотела выровнять изумрудно-зеленую шляпку на Лиззи, но побоялась прикасаться к ее затылку, а потому только аккуратно подправила рыжеватые кудряшки на ее макушке кончиком расчески с длинными зубчиками.
– Ну, вот – немного жизни у тебя на щеках, и ты уже выглядишь получше. – Слова застревали в ее горле.
Агнес оставалась рядом с матерью всю ночь. Влажным апрельским утром они опустили гроб Лиззи на гроб ее мужа. Могила оказалась затоплена, и, прежде чем поставить гроб с телом Лиззи на крышку гроба Вулли, воду откачали.
После похорон Агнес завернула сэндвичи в бумажные полотенца и трижды отправляла Шагги обойти комнату, пока черные сумочки не переполнились и не стали источать ароматы горячего лосося и масла. Даже когда люди отказывались, Агнес снова и снова посылала Шагги с красивыми тарелочками, нагруженными толстыми кусками мяса.
Когда они добрались домой после поминок, было уже темно. Шахтерские жены все еще опирались на просевшие калитки, пользуясь короткой паузой между дождями. Она была трезва – опасалась, что мать наблюдает за ней, но теперь, стоя у Лика над душой, она позволила янтарной сладости «Спешиал Брю» напитать ее сердце.
Агнес стояла рядом, когда он открыл свой альбом. Из конверта в конце альбома он вытащил длинный лист бумаги, развернул его, и она увидела на нем то, что ей показалось бесконечным рядом цифр. Смущаясь, он ловко прикрыл от ее глаз телефонный диск и медленно набрал длинный африканский номер, тот самый номер, который Кэтрин категорически запретила ему сообщать матери. Это вызывало у него чувство глубочайшего одиночества.
Агнес пыталась выудить из него как можно больше информации, но он был скуп на слова. Она напрягала слух, пытаясь услышать голос Кэтрин. Из влажного коридора в Питхеде голос дочери казался пением канареек, парящих в воздухе. Она хотела представить себе Кэтрин среди роскошных ковров из тропических цветов, красивые имена, которых она никогда не выучит по книгам, которых никогда не прочтет. В глубине души она надеялась, что ее дочь счастлива. Она надеялась, что Кэтрин позовет ее, попросит, чтобы Лик передал ей трубку, и она сама сможет сказать дочери, как она нужна здесь, дома.
– Кэтрин, это я. Лик, – сказал он. – Извини. Я с телефона мамы. Да. Она вообще-то сама здесь, стоит рядом. – Он подозрительно оглядел Агнес с головы до ног. Последовала пауза. Агнес услышала возбужденный крик Кэтрин. – Не волнуйся – я никогда. Как я тебе и обещал. Тебе нравится в Южной Африке? – Пауза. – Нет, он в порядке. Чуть не провалился тут в яму с концами, но в порядке. Все еще немного странный. Ну ты же знаешь –
С другого конца провода донесся смех. Агнес подтолкнула его.
– Так я вот что, Кэтрин. Дональд там далеко? Нет, я ничего не проверяю, я просто… В общем у меня плохие новости. Дело в том, что бабушка умерла.
Еще одна долгая пауза.
«Она плачет?» – жестом изобразила Агнес.
Лик отмахнулся от нее.
– На прошлой неделе. Ее сбил автобус. Двухэтажка. Быстро все произошло. Да она уже умом была не того. Да. Отлично. Нет. Слушай, я не знал, как тебе сказать, но дедушка тоже умер. Это не шутка. Клянусь тебе. Мы не хотели тебя расстраивать. Недели три – около того. – Он начал говорить сквозь зубы. – Да, это было мое решение не говорить тебе, вообще-то это все последствия того, что ты остаешься один в этом гребаном говне, тебе нужно принимать все эти сраные решения. – Снова долгая пауза. Агнес показалось, что она слышит плач Кэтрин, или ее извинения, или и то, и другое вместе. – Значит, ты приезжаешь домой? О! Ого. Ого. Хорошо. Ого. Отлично. Что ж, мои поздравления, наверно.
«Она меня не спрашивает?» – проговорила Агнес одними губами, стараясь не выдавать отчаяния.
Лик вздохнул.
– Слушай, Кэт, ты с мамой не хочешь поговорить? Трезвая. По большому счету. Печально. Я думаю. О’кей. Непременно. О’кей. Нет. Я понимаю. Как тебе больше нравится. Спасибо.
С этими словами он повесил трубку.
Агнес, не отдавая себе в этом отчета, протягивала руки, пока Лик не отключился. Он пожал плечами и заговорил, обращаясь главным образом к ковру.
– Она была слишком расстроена, чтобы говорить. – Он потер больную челюсть. – У них на обед южноафриканская колбаса. На палочке с кусочками фруктов. Гадость, да?
Семнадцать
Ее тело свешивалось с края кровати, и, судя по странному углу, Шагги понимал, что алкоголь крутил ее всю ночь, как Катеринино колесо[85]. Он повернул набок ее голову, чтобы она не захлебнулась подступающей рвотой. Потом поставил ведро из-под швабры рядом с кроватью и осторожно расстегнул молнию на спине ее кремового платья, ослабил застежку на бюстгальтере. Он снял бы с нее и туфли, но она была босая, а ее ноги без обычных черных колготок пугали своей белизной и наготой. На ее бедрах виднелись новые синяки.
Шагги расставил три чайные кружки: одну с водой из-под крана, чтобы смочить ее пересохшее горло, вторую с молоком, чтобы утихомирить ее беспокойный желудок, а третью со смесью выдохшихся остатков «Спешиал Брю» и стаута, которые он собрал по всему дому и вспенил вилкой. Он знал: эту смесь она выпьет в первую очередь, чтобы смирить крик своих костей.
Он склонился над ней – послушал дыхание. От нее несвеже пахло табаком и сном, поэтому он пошел на кухню и наполнил четвертую кружку отбеливателем для ее зубов. Он вырвал страничку из своей домашней работы «Папы Империи» и написал на листочке мягким карандашом: «
Он услышал, как тихонько закрылась входная дверь. Лик снова опоздает на работу. Он всегда неохотно покидал защитный кокон своей кровати; пока он не вылезал из-под одеяла, его день оставался неиспорченным. Шагги посмотрел в щелочку между занавесками, увидел сутулые плечи брата, идущего по дороге. В сторону школы потянулись первые шахтерские дети. Те мальчишки, что крутились рядом с ним и толкали его, когда им становилось скучно, приходили пораньше, чтобы погонять в футбол на забетонированной площадке. Шагги нашел ее синюю шариковую ручку и, как бухгалтер, прошелся по пунктам своих домашних обязанностей, добавив витиеватым росчерком ее имя –
Часы с радиоприемником, подмигивая ему, показывали, что времени у него достаточно, чтобы незамеченным проскользнуть на утреннюю мессу, и потому он развернулся на вращающемся стульчике, сцепил руки и принялся терпеливо ждать. Туалетный столик пребывал в полном порядке, как ей нравилось. Когда белая горячка отпускала ее, она опрокидывала на него свою шкатулочку для украшений и протирала каждую вещицу, независимо от ее стоимости. Иногда она раскладывала все безделушки на туалетном столике, и они играли в ювелирный магазин. Она позволяла ему придумывать новые сочетания для нее, подбирать сережки к подходящим ожерельям. Играть было легче, пока она еще не заложила лучшие свои вещицы.