Дуглас Смит – Российская миссия. Забытая история о том, как Америка спасла Советский Союз от гибели (страница 22)

4 января Чайлдс написал матери из Казани о грядущем расширении операции. Он признал, что задача будет трудной, но сказал, что все готовы взять ее на себя. Фешин завершил его портрет – коллегам показалось, что Чайлдс вышел слишком серьезным, но сам Чайлдс с ними не соглашался, – а уроки русского шли своим чередом. Он уже мог говорить “на ломаном русском”. Наконец, Чайлдс поведал матери, как он рад, что его “дорогой старый друг Келли”, который шел с ним почти одинаковым путем с самого 1917 года, теперь тоже работает в АРА в России.

9 января Чайлдс выехал на поезде в Москву, чтобы сообщить Хэскеллу о результатах своей инспекционной поездки. Поезд шел долго – чтобы преодолеть 550 километров, понадобилось 60 часов, – и Чайлдс прибыл в Москву в морозный день, когда столбик термометра опустился до отметки -29 °C. Пока сани неслись по городским улицам, Чайдлс удивлялся, как Москва изменилась за четыре месяца, прошедших с его прошлого визита. Все разоренные и заколоченные магазины отремонтировали и наполнили новым товаром. Повсюду была “жизнь, все было в движении… Зрелище было таким невероятным, что оставалось только тереть глаза и гадать, как еще, если не по воле джинна, явившегося Аладдину, могло произойти такое скорое преображение города”[196].

Он должен был уехать 15 января, но поезд снова не подали. После жалобы АРА в ЧК состав появился. “Несомненно, в России существует одна абсолютно надежная государственная организация, – написал Чайлдс в дневнике, – и это Чрезвычайная комиссия”[197]. Вагон не отапливался, и Чайлдс никак не мог согреться. Проведя в поезде целый день, он почувствовал необычную усталость и сонливость. В затылке начались боли, глаза перестали фокусироваться. Он нашел печку, но все равно не сумел прогнать пронизывающий его холод, даже когда у него начался жар. Он едва доехал до Казани, и там вечером 17 января его сразу уложили в постель.

Чайлдс заболел сыпным тифом. Он лежал в бреду. Порой он терял сознание, а порой страдал от пугающих галлюцинаций. В Казань вызвали доктора Дэвенпорта. Два дня Чайлдс оставался на грани жизни и смерти. Группа русских женщин организовала в местной церкви молебен о его выздоровлении, а новость о его болезни была опубликована в американской прессе. Кризис миновал к первой неделе февраля, но встать с постели он смог лишь в середине месяца. Ноги его не держали, и ему понадобилось две недели, чтобы снова научиться ходить с помощью сиделок. Хэскелл дал ему трехнедельный отпуск, и Чайлдс вместе с Уолтером Дьюранти из Москвы через Ригу отправился в Берлин, где поселился в роскошном отеле “Адлон”. Хотя Чайлдс еще плохо стоял на ногах, ему хотелось обратно в Россию. “Мне не терпится вернуться в Казань, где осталось мое сердце, – писал он матери. – Такого богатого опыта, как в России, я не получал нигде и ни на что его не променяю”[198]. Не каждый скажет такое о стране, где едва не лишился жизни.

Глава 10

Горящий отель

Несмотря на очевидные успехи, которых АРА добилась всего через несколько месяцев, Гувер и его организация продолжали подвергаться нападкам. В США в газете Soviet Russia, которая издавалась коммунистическим обществом “Друзья Советской России”, печатались статьи, порочащие работу АРА и другие “буржуазные” гуманитарные миссии. Soviet Russia публиковала “воззвания к рабочему классу” и призывала американцев: “Помогите не только накормить голодающих, но и спасти революцию российских рабочих. Помогайте, не устанавливая империалистических и реакционных условий, как Гувер и остальные”[199]. Газета собирала деньги, но было непонятно, как именно они использовались. Судя по всему, большая часть средств шла на деятельность, которую “Друзья” называли “пропагандой помощи”, а не на помощь как таковую.

Миннесотский журналист и общественный деятель Уолтер Лиггетт основал Американский комитет помощи голодающим в России, который поддержали в числе прочих многие католические епископы, губернаторы штатов и американские конгрессмены, в частности сенатор от Мэриленда Джозеф Франс, противник Гувера и главный пропагандист официального признания Советской России правительством США. По мнению Гувера, Американский комитет Лиггетта был очередной “красной” организацией, хотя на самом деле, скорее всего, это было не так, и он использовал свое положение министра торговли, чтобы убедить Бюро расследований при министерстве юстиции (предтечу ФБР) проверить организацию на наличие связей с советским правительством. Неутомимый любитель разоблачений, не привыкший отступать в разгар битвы, Лиггетт отомстил Гуверу за несправедливое отношение, опубликовав его уничижительную биографию во время президентской кампании 1932 года, в которой Гувер проиграл Франклину Рузвельту[200]. Жизнь Лиггетта трагически оборвалась три года спустя, когда его на глазах у жены и дочери застрелил печально знаменитый миннеаполисский гангстер Айседор Блуменфельд (он же Малыш Канн), таким образом отплатив Лиггетту за его расследование связей организованной преступности с Демократической партией фермеров и лейбористов.

Некоторые американцы, например Ральф Изли – председатель исполнительного совета Национальной гражданской федерации, основанной для решения споров между предпринимателями и профсоюзами, – были убеждены, что недавнее выделение конгрессом средств на деятельность АРА не имело никакого отношения к борьбе с голодом и было, по сути, “хитрой схемой”[201], которую аграрные лидеры из Южной Дакоты провернули, чтобы положить деньги в карман фермеров Среднего Запада, сидящих на горах лишнего зерна.

Гувер жалел, что вообще связался с Россией. “Вам станет очевидно, – писал он в феврале Руфусу Джонсу, лидеру американских квакеров, – что я занялся российской ситуацией с огромной неохотой, ведь на меня давила мысль, что я обязан использовать свое влияние, чтобы поступить по совести <…> С личной точки зрения, у меня есть множество причин сожалеть о том, что я ввязался в ситуацию, которая со всех сторон сопряжена с такой грязью и очернительством”[202]. Гувер не был честен. Его никто не заставлял помогать России – он с самого начала поддержал операцию, надеясь не только исполнить гуманитарный долг, но и сделать АРА примером, который мог бы привести к политическим переменам в Советской России. Кроме того, Гувер никогда не понимал, что, настаивая на полном контроле за гуманитарной миссией, ради которого он даже выступал против воззвания к американскому народу и отказывался принимать великодушные и серьезные предложения о помощи, он делал себя самого и АРА объектами вполне объяснимой критики. Даже если значительная часть нелестных отзывов не имела оснований, отчасти Гувер сам был виноват в их появлении.

Советские власти также продолжали недоумевать относительно Гувера. В свете великолепной работы и аполитичной природы АРА некоторые руководители государства надеялись, что гуманитарная миссия приведет к потеплению и установлению официальных отношений между Советской Россией и США. Их обескураживало отсутствие пробных шагов со стороны американского правительства. В январе нарком по иностранным делам Георгий Чичерин, пребывая в замешательстве, написал для “Известий” статью, в которой признал: “Америка – это загадка”[203]. Он затруднялся объяснить отношение Америки к советскому государству и пришел к (ошибочному) выводу, что политика США контролируется реакционерами, эмигрировавшими из царской России.

Хотя Чичерин и некоторые другие представители советской верхушки относились к АРА благосклонно, их взгляды разделяли далеко не все. Так, в ЧК всегда подозревали, а со временем все сильнее убеждались, что АРА представляет серьезную угрозу советскому государству. Согласно внутренней служебной записке от 26 января, в ходе наблюдения за АРА было установлено, что сотрудники организации в большинстве своем прежде служили в армии и разведке, причем многие из них владели русским языком (что было неверно), поскольку посещали страну до революции или сражались на стороне одной из белых армий в Гражданской войне (что было также неверно). В записке утверждалось, что Голдер был замечен за антисоветскими беседами с крестьянами, Хофстра в Уфе поднимал тосты за старые добрые времена, а некий Томпсон был пойман с поличным, когда срывал портреты Ленина и Троцкого со стены кухни АРА. Кроме того, в записке подчеркивалось, что АРА открывает отделения в приграничных городах (Петрограде, Витебске, Минске, Киеве, Одессе, Харькове, Уфе), а это служит неопровержимым доказательством, что американцы берут советское государство в кольцо и создают базы, которые будет несложно обеспечить военной техникой в случае контрреволюции (не стоит и говорить, что американцев просили проводить продовольственные операции в этих регионах, но в основном они все равно работали в Поволжье, в самом сердце России). Русские сотрудники организации, отмечалось в записке, представляют исключительно старую царистскую элиту, а потому по определению враждебны советскому режиму. Они снабжают своих американских начальников информацией о политике, экономике и быте, которая может сыграть чрезвычайно важную роль при организации антиправительственных бунтов. Очевидно, что необходимо “в срочном порядке принять меры, которые, не мешая делу борьбы с голодом, могли бы устранить все угрожающее в этой организации интересам РСФСР”[204].