Дуглас Рашкофф – Стратегия исхода (страница 47)

– Мужик, это твой отец. Не помнишь? Он же почти проговорился. Шестая полоса «Пост»…

– Папик этого не делал. Ты с дуба рухнул. – Где-то вдалеке у Алека играла музыка.

– Я еду.

– Мне кажется, прямо сейчас – не очень удачная идея. В таком-то состоянии.

– Отбой. – И я нажал кнопку.

Я же научился сценарному планированию. Удивительно, как я не понял, что к этому идет. А думал, что освоил игру. Я слишком глубоко внутри, чтобы видеть ее с высоты птичьего полета. Где-то по дороге зрение расфокусировалось, игра стала реальностью.[199]

Алек жил в двухэтажной квартире в Сентрал-парк-уэст, унаследованной от двоюродной бабушки вместе с коллекцией ранних модернистских полотен, вовремя перевезенных из бабушкиной квартиры, когда настала пора оценивать имущество, и затем постепенно дрейфовавших назад – можно подумать, чтобы швейцары уклонения от налогов не раскусили.

Я в этой квартире бывал и всякий раз ощущал себя значительным по ассоциации. Двенадцатый этаж, всего 900 квадратных футов и натужная роскошь – мебель Гери, абстракции Мэнголда, ослепительная инсталляция Калдера из красной латуни. Штучки Имза тут – просто мусор. Два окна в свинцовых рамах от пола до потолка смотрят на Парк, балкон в спальне – тоже. Тут все говорило: «Тусуешься здесь – сойдешь для „Городских сплетен“».[200]

Один из двух ночных швейцаров управлял вычурным чугунным лифтом. Теперь мне казалось, что все вокруг – симптомы ядовитого богатства. У этих ребят такой избыток роскоши, что все выставить не хватает места, поверхностей и времени. Фиг с ним, с приобретением нового – похвастаться бы тем, что есть.

Исторически аутентичен, однако решительно нелеп даже оригинальный латунный столб в ручном лифте. Устарелость конструкции требовала отдельного работника – в том и ценность лифта. Такой у этих людей стиль: услуги под любым предлогом. В «Святилище» хотя бы компьютеры обслуживали. Каково это, когда человеческое существо с легкостью заменяется машиной? Парень конкурирует за рабочее место с простенькой кнопочной панелью, а зарплата у него гораздо выше. С точки зрения рыночной стоимости лифтера, его участие в игре обеспечивала одна лишь эстетская прихоть жильцов, которым потребен человек в услужении. Ну, или его профсоюз[201].

Музыка и пьяный гомон слышались через весь коридор. Алек открыл дверь, и я понял, что галдят в его квартире.

– Я же говорил. Сейчас, пожалуй, не самое подходящее зремя.

Человек двадцать манхэттенских светских тузов лакали: «космополитэн» и чилийское вино из хрусталя Алековой двоюродной бабки. Многие говорили на иностранных языках, хотя иностранцами особо не казались. В коренастой женщине я распознал владелицу галереи в СоХо; парень из чуток андерграундной электронной группы; еще сенаторский отпрыск, как-то-не-помню-как вляпавшийся в неприятности; и молодой британец, редактор одного нью-йоркского интеллектуального журнала. Костюмы, джинсы, платья, а один мускулистый парняга – в марлевой юбке и бусах вместо рубашки.

И словно в центре всего, в брючном костюме из ярко-розового винила – Джинна Кордера.

Она меня мгновенно узнала. Онемев, я замер, а в мозгу лихорадочно складывались кубики. Бирнбаум. Ранчо. Коттедж. Перья. Кокаиновые дорожки. Деньги не за секс.

Значит, Алек.

– Большое спасибо, что пришел, – сказала Джинна и протянула вялую руку. Я был слишком потрясен – не пожал ее, тем более не поцеловал. – Это Джейми Коэн, – объявила она лысому юноше в бордовом вельвете. – Без Джейми ничего бы не получилось.

– Что получилось? – спросил я.

Она засмеялась и ладошкой толкнула меня в грудь.

– Книга, – сказала она. – Ты что, не слыхал? Генри вот решил купить мой рассказ.

– Для книги про Бирнбаума?

– Для сюжета в прессе, – поспешно уточнил Генри. Похлопал себя по нагрудному карману – небось проверял, на месте ли контракты.

– Интересно, что первым высохнет, – сказал я. – Чернила или кровь?

– Ты это чего? – набычился Генри.

– Пошли, Джейми. – Алек схватил меня за локоть. – Пошли, выпьешь – придешь в чувство.

– Не хочу я, на хуй, пить.

Он сильнее дернул меня за рукав. Я подчинился, зашагал к бару, скрестив руки и поджав губы.

– Джейми, праведное негодование тебе не к лицу. Ты вообще-то на него права не имеешь.

Мы остановились у стола с напитками. Нас слышит барменша в смокинге. Плевать.

– Ты зачем это сделал? – спросил я. – Кампания работала. Мы выигрывали по-честному. До его сексуальной жизни можно было не опускаться.

– Так вот что тебя проняло? Эзра Бирнбаум? Что я фотки в «Пост» отослал?

– Ну да. Я понимаю, ты на него зол. Ты считаешь, он виноват, что у тебя рука и все такое. Но так его подставить…

– Ох, Джейми. – Алек запустил пальцы в стакан с оливками и кинул себе в мартини еще одну. – Дело же не в этом. До сих пор не просек?

– Алек, ты мужику жизнь сломал.

– Так играют в игры. Никаких тормозов.

– Одно дело критиковать его политику, другое…

– Бессмысленное разграничение. Совесть утихомирить. Хочешь выставить меня подонком? Валяй.

– Но мы же теперь с Бирнбаумом вместе. Ты был на Бычьих Бегах. Эти люди нам доверяли.

– И ты согласен, чтоб стариковские игры влияли на твой бизнес? На хуй их правила. Братству конец, друг мой. Детский сад. Веселимся здесь и сейчас. У нас новая игра. И наши правила.

– Ты когда это придумал? Всю дорогу планировал?

Алек отпил из бокала и склонил голову, точно размышляя, довериться ли мне. Затем глянул вверх и налево,[202] копаясь в памяти.

– Да на Бычьих Бегах еще. Без тебя меня б туда не пригласили. Папа из-за тебя меня повез. Чтобы ты не накуролесил. – Он снова отхлебнул. – Чудно. Следить-то не за тобой надо было.

– Ты несешь пургу.

– Не-а. Не пургу. Я в ту ночь очень ясно понял одну штуку. Наверное, у костра, когда они нас надули, притворились, что парень горит.

– Господи, Алек, это был прикол.

– Твой папик над тобою так прикалывается? Я их до сих пор слышу. Как Тобиас с дружками надо мной ржут. Все ржут, а я стою на коленях и блюю. Я, вечная мишень его тупых грязных шуточек. И ты, мой ебаный спаситель.

– Я спрашивал, если тебе…

– Ты не виноват, Джейми, ясно? В кои-то веки речь не о тебе.

Я поднял руки – мол, сдаюсь. Алек посмотрел в окно на Ист-Сайдский горизонт за парком. Позади человек с французским акцентом бубнил про свою «неопостмодернистскую» постановку «Жизели» в Линкольн-центре.

– Ну и вот. Я привел Джинну в коттедж. Я был пьян, зол, тошнило, хуй не подымался. Мы зарядили пару дорожек, потрепались, лаптоп помучили. Я вставил тот черный диск, мы ответили «Синаптикому» на вопросы. Насчет любимой музыки, одежды, все такое. Оно как-то занятно действует. Потому что я глянул на девчонку и сразу понял, чего от нее хочу.

– Использовать ее? Против Бирнбаума?

– Насрать мне на Бирнбаума.

– Тогда против кого? Или чего?

– Знаешь, Джейми, – улыбнулся Алек, – ты иногда совсем лопух.

Толстая блондинка в мешкообразном платье и с гигантским жемчужным ожерельем спиной вклинилась между нами, словно в танго с незримым партнером.

– Quieres cantar о quieres beber? – пьяно вопросила она. – Yo tengo flores para los muertos.[203] – И спиной же отвалила, покачиваясь.

– Элиза только из Саламанки, – смеясь, извинился за нее Алек. Положил руку мне на плечо. – Ну, Джейми. Расслабься. Уже все. Веселимся.

– Веселимся? Ты как себе это представляешь? Меня вообще сюда не приглашали.

– Я же знал, что ты не переживешь. Распсихуешься из-за бедняги Эзры. Так? Или нет? Кроме того, у тебя было дружеское свидание с Карлой. Ты епитимью отрабатывал.

– Мог бы хоть поделиться. Сказать, что планируешь.

– И ты бы мне помешал. Или настучал отцу. Ты, Джейми, кайфоломщик. Хуже, чем жулик. У жулика хоть свой интерес есть.

– И что, по-твоему, я бы сделал? Я тебе друг, Алек.

– Ну и славно. Докажи, что я не прав. Снимай пиджак, заряди коки, с людьми пообщайся. Может, трахнешься по-человечески для разнообразия. Ты вообще представляешь себе, кто тут есть?

Я оглядел собравшуюся элиту.

– Или валяй, докажи, что я прав, Джейми. Раздраженно хлопни дверью. Спрячься в центре, в роскошной квартире, за которую мы платим теми же деньгами, что за эту вот икру.