Дуглас Кеннеди – Жар предательства (страница 59)

У блокпоста перед Уарзазатом, когда молодой полицейский принялся засыпать меня вопросами, Аатифу пришлось рассказать свою «жалостливую» байку о том, что у меня не все в порядке с головой. Но полицейский все равно продолжал обращаться ко мне. Я сидела неподвижно и тупо смотрела вперед, молясь про себя, чтобы он поскорее отстал. Видя, что я никак не реагирую, полицейский чуть разгорячился, пока Аатиф не объяснил ему, что я глухонемая (он все показывал на свои уши). Явно подозревая что-то неладное, полицейский подозвал своего коллегу постарше и объяснил ему ситуацию. Показывая на мою паранджу, он давал понять, что хочет увидеть мое лицо. Офицер постарше – на вид ему было пятьдесят с хвостиком – подошел к нам и вступил в разговор с Аатифом. Не знаю, что уж он ему сказал, но полицейский поверил ему и жестом показал своему коллеге, что нет нужды продолжать допрос. Взмахом руки он велел нам проезжать.

Когда мы отъехали от блокпоста, я заметила, что Аатиф крепко сжимает руль, пытаясь побороть приступ паники.

– Чуть не попались, – промолвила я.

Он согласно кивнул. Несколько раз. И сказал, что, если повезет, до Марракеша полицейских кордонов мы не встретим.

В Уарзазате, когда мы катили по авеню Мухаммеда У я внимательно смотрела по сторонам, питая тщетную надежду, что Пол каким-то чудом вдруг где-то материализуется. А Аатифу, чувствовалось, было больно находиться здесь. Все то время, что мы ехали по центральному проспекту, он сосредоточенно смотрел на дорогу. Мне отчаянно хотелось найти своего пропавшего мужа, а он столь же отчаянно мечтал о том, чтобы не наткнуться взглядом на женщину, которая разбила ему сердце, сбежав в Уарзазат к зажиточному пекарю. Каждого из нас, так или иначе, терзает наше любовное прошлое и настоящее.

– Впереди… сложный участок пути, – сообщил Аатиф. – Вы боитесь высоты?

И часом позже я по-настоящему познала страх высоты, ибо мы поднялись почти на шесть тысяч футов[128] и ехали по однополосной дороге с крутыми спусками и подъемами, прижимаясь к отвесной стене Атласских гор.

Примерно через каждые сто ярдов[129] – слепой поворот, за которым таились разные препятствия: идущий навстречу грузовик; пастух, погоняющий стадо из двух десятков коз; молодой безбашенный марокканец на мотоцикле, который едва не врезался в нас и, выкрикивая оскорбления, умчался за другой крутой поворот.

Эта дорога через горный перевал Тизи-а-Тиша поистине внушала ужас: одно неверное движение – и улетишь в пропасть. Со своего пассажирского кресла я видела головокружительно глубокое ущелье, край которого находился буквально в шаге от наших колес. Не было ни стенки, ни дорожного ограждения – ничего, что могло бы помешать падению.

– Зимой, когда снег, здесь вообще жутко, – сказал Аатиф.

В разгар лета эта дорога тоже была сродни «русским горкам». Каждый новый поворот – испытание для водителя: нужно и вираж преодолеть, и избежать возможного столкновения. Даже на самых опасных участках Аатиф не выпускал изо рта сигарету, да еще напевал себе под нос. Слушая его гудение, звучавшее все громче и напряженнее, я вдруг вспомнила одну поездку с отцом. Мне тогда было пятнадцать лет, мы ехали из Чикаго в Миннеаполис, и на автостраде нас застигла снежная буря. Несмотря на то что видимость была нулевая, отец продолжал вести машину со скоростью 60 миль в час[130], всю дорогу мурлыча себе под нос («Умчи меня на Луну»[131] – не слабо, да?), игнорируя мольбы мамы сбавить ход. Аатиф не лихачил – напротив, был крайне осмотрителен и осторожен за рулем. По этой дороге он ездил два раза в месяц, и она каждый раз изматывала его донельзя, признался он мне.

– Каждую неделю здесь случается как минимум одна страшная авария, – сообщил Аатиф.

– Но мы не станем жертвами трагедии этой недели.

– Insha' Allah.

Однако трагедия с нами чуть не произошла. Мы проезжали через одно горное селение, и какой-то мальчишка лет семи, гоняя мяч, выскочил на дорогу прямо перед нами. Аатиф нажал на тормоза, и нас понесло к обрыву, на краю которого примостилась деревня. Я закричала, закрыла лицо руками. Аатифу каким-то чудом удалось остановить автомобиль за секунду до того, как наши передние колеса нырнули бы с отвеса. Мальчишка убежал, напуганный тем, что чуть сам не попал под машину и нас не угробил: мы по его вине едва не рухнули вниз, в лежащую внизу долину (с высоты не менее тысячи футов[132]). В салоне воцарилась звенящая тишина. Аатиф, как всегда в состоянии стресса, крепко стиснул руль, пытаясь успокоиться. Потом закурил.

Сделав несколько глубоких затяжек, он дал задний ход, и мы двинулись дальше.

– Вот это и была бы авария недели, – проговорил он.

Дорога пошла вниз и становилась менее опасной. Угроза гибели в случае аварии миновала, мы ехали по более ровной местности, где не было столь крутых отвесов. Вечерело. Мы залили в бак последнюю канистру бензина, доели хлеб.

– Где ваш ювелир? – спросила я.

– Сначала мы заедем на сук, навестим моего знакомого торговца. Он ждет, что я привезу товар, и будет разочарован, когда увидит, что в машине пусто. Но он, возможно, кое-кого знает.

– В котором часу мы доберемся до Марракеша, если будем ехать, как сейчас?

– К восьми… если не будет блокпостов.

Но при въезде в город нас ждал один блокпост, перед которым скопилось огромное количество машин, вереницей растянувшихся на четверть километра. Почти сорок минут мы ползли к началу очереди.

– Они не только вас ищут, – объяснил Аатиф перед тем, как к нам подошли полицейские. – Им нужны террористы.

Но затор образовался столь плотный, что полицейские, бегло просмотрев наши документы, тут же дали нам отмашку.

Марракеш. Я ожидала нечто историческое. Не была готова к тому, что увижу современные жилые кварталы. Торговые центры с большими международными универмагами. Отели мировых фирм. Запруженные транспортом улицы. Вся экономика города откровенно ориентирована на туристов. Мы припарковались возле знаменитого сука, представляющего собой огромную открытую площадь, где заклинатели змей пугали посетителей своими ползучими гадами, среди людей бегали без присмотра обезьяны, стоял несчастный верблюд, на которого люди взбирались, чтобы сфотографироваться. Мужчины приставали ко всем иностранкам, которые шли в одиночку. Гиды предлагали провести эксклюзивную экскурсию по суку. Я увидела своего соотечественника, американца лет под пятьдесят, в отглаженном деловом костюме, очень чопорного. Он шел с женой, одетой в голубые брюки и рубашку того же цвета. Дорогу ему преграждал какой-то человек, от которого ему не удавалось отвязаться.

– Оставь меня в покое, черт возьми! – рявкнул американец.

Его жена сердито посмотрела на меня, когда я, укутанная в джеллабу и паранджу, проходила мимо, – видимо, не жаловала она наряд восточных женщин.

Обойдя стороной все сувенирные лавки и магазинчики, торгующие коврами, резными и кожаными изделиями, мы прошли по какому-то проходу и оказались на базаре внутри базара. Здесь были мужчины в костюмах, пожилые господа в безукоризненно чистых джеллабах; здесь располагались почтенные заведения, торгующие золотом. Здесь витал дух старинных респектабельных денег Марракеша, отгородившихся от блеяния дешевой торговой арены, которую показывали приезжим с Запада.

Аатиф привел нас в оптовый магазин, где молодой парень лет тридцати, в черной трикотажной рубашке и черных тренировочных штанах с логотипом «Армани», в очках «Версаче» и с множеством блестящих побрякушек на запястьях, в том числе большими часами «Брайтлинг», поприветствовал его небрежным кивком. В одной руке он держал мобильный телефон, еще один сотовый лежал перед ним на столе, на котором я также увидела калькулятор, пачку «Мальборо» и зажигалку, на вид из чистого золота. Парень смерил меня подозрительным взглядом и, ткнув пальцем в мою сторону, спросил у Аатифа, зачем я явилась в его магазин. Во всяком случае, я так интерпретировала его слова, поскольку Аатиф начал излагать (а я слишком часто слышала эту его сказку и почти наизусть выучила то, как она звучит по-арабски) печальную историю несчастной женщины в парандже. Потом его голос изменился, стал жалобным, и я поняла (по его жестам и грустному голосу), что он рассказывает об ограблении, объясняя, почему он приехал с пустыми руками. Парень закурил, демонстративно не предложив сигареты Аатифу, и выпустил дым в лицо моему другу. Мне очень не понравилась его заносчивость. Как смеет это расфуфыренное ничтожество помыкать Аатифом? Почему борьба за выживание, которую ведет честный человек, воспринимается как слабость? Можно было лишь догадываться, как этот хмырь ведет себя с женщинами, относится к ним с презрением, как к вещам, хотя сам, должно быть (но это уж я размечталась), в постели ни на что не способен. Мне очень хотелось скинуть паранджу и отчитать его по первое число за жестокость. Но я знала, что тем самым подпишу себе приговор, и потому сидела и молча слушала, как он поносит Аатифа. В конце концов этот хмырь махнул рукой, прогоняя Аатифа, словно муху, и сказал, чтобы он покинул его магазин.

Аатиф, казалось, был сломлен, имел вид побитой собаки; в его глазах стояли слезы. Я последовала за ним, но потом обернулась и посмотрела прямо на парня. Он встретил мой осуждающий взгляд, сквозь сетку паранджи выражающий ему презрение. Крикнул мне что-то по-арабски. Я продолжала смотреть на него. Он показал на дверь, очевидно говоря, чтобы я проваливала. Я продолжала смотреть на него. Он занервничал, что-то забормотал, гася сигарету и закуривая новую. Потом снова рявкнул, требуя, чтобы я ушла, но все в его голосе и движениях выдавало беспокойство. Я продолжала смотреть на него. Он взял свой телефон и отошел в другой конец помещения, пытаясь сосредоточиться на переписке по электронной почте. Я продолжала смотреть на него. Явно напуганный, он повернулся ко мне спиной. Я вскинула руку, тыча в его сторону указательным пальцем, словно это – орудие обвинения. Он стоял, не зная, что делать. А потом поступил так, как поступают все нахалы, когда им дают отпор. Повернулся и выскочил в заднюю дверь.