Дуглас Кеннеди – Жар предательства (страница 51)

Старинный ткацкий станок – орудие их труда – стоял под парусиновым навесом на четырех шестах, врытых в землю. Однажды утром я пришла туда посмотреть, как работают женщины. В парандже и джеллабе я чувствовала себя как в сауне. Но три женщины будто бы и не замечали сумасшедшей жары. Наблюдая за Майкой, которая, отдавая приказания, с дьявольской скрупулезностью завязывала узелки, я невольно удивлялась, как ей удается выполнять столь тонкую работу в длинном одеянии, да еще с плотным покрывалом на лице, прятавшим все ее черты, кроме глаз. Титрит отдавала предпочтение более легким тканям кремового или беловатого цвета с желтым или серым оттенком, но она тоже была полностью укутана в материю, скрывавшую все ее тело целиком. Только Наима – пока еще слишком юная, чтобы носить паранджу, – обходилась джеллабой и головным платком. Как и ее мать с бабушкой, она, казалось, никогда не обливалась потом, а вот я покрывалась испариной каждый раз, стоило мне выйти из палатки в одеянии, прятавшем от внешнего мира все мое физическое существо, за исключением глаз и ладоней.

Когда я предложила Майке свою помощь, она попыталась научить меня основным приемам ткачества, но через несколько минут я стала задыхаться от жары, и она велела мне вернуться в палатку.

Вода была в дефиците. В оазисе, как я обнаружила, имелась скважина, из которой живительную жидкость выкачивали старым насосом. Ее нормировала Майка. Мне четыре раза в день выдавали старую пластиковую бутылочку с водой, – чем я и должна была довольствоваться. И это означало, что подолгу находиться под открытым небом до наступления ночи для меня было рискованно. Также два раза в день мне давали большое ведро воды для того, чтобы я могла помыться. Ну и в туалете тоже стояло ведро воды с тряпкой, чтобы обтереться после справления нужды.

Образованием Наимы занималась Титрит. Ежедневно после обеда девочка под руководством матери по нескольку часов читала, писала и постигала азы математики. Однажды утром Наима, взволнованная, вбежала ко мне в палатку. Оказывается, отец с дедушкой ездили продавать свою продукцию на базар, и папа привез ей большую книгу. Приключения Тинтина. На арабском языке. Она показала мне большую глянцевую обложку, местами немного помятую. Я тоже читала книги Эрже, когда была в возрасте Наимы, и сейчас попыталась объяснить ей, что да, я все знаю про отважного бельгийского репортера Тинтина и его верного жесткошерстного фокстерьера по кличке Снежок. Я попросила Наиму почитать мне немного. Она забралась ко мне на колени и стала читать всю книгу, порой голосом изображая Тинтина, его собаку и крайне эгоистичного капитана Хэддока. Слушая дивный напевный голосок Наимы, чувствуя, как она прижимается ко мне, я испытывала щемящую тоску – до того мне хотелось иметь ребенка. И столь же щемящую печаль, ведь я знала, что ребенка у меня никогда не будет.

Увлеченно внимая Наиме, я не заметила, как Титрит вошла в палатку и остановилась, с улыбкой наблюдая за нами. Наконец, когда мой взгляд упал на нее, я несколько оторопела, подумав, что, возможно, ей не нравится, что ее дочь сидит у меня на коленях. Однако Титрит, заметив мою тревогу, жестом дала понять, что она не сердится, и даже сказала что-то Наиме, после чего девочка продолжала читать.

Позже в тот же день, когда она вернулась одна, чтобы сменить мне повязки, Титрит, тронув мои кольца, обручальное и в честь помолвки, жестом изобразила объятия, а затем коснулась своей головы. Так она спрашивала: Где твой муж? В ответ я развела руками, сказав:

– Ушел.

Титрит с сочувствием посмотрела на меня, потом тронула мой живот и рукой очертила округлость, подразумевая беременность.

– Я хочу ребенка. Но… – ответила я, качая головой.

Английского, может, она и не знала, но суть моих слов, безусловно, поняла.

– Insha 'Allah, – произнесла Титрит.

Да будет на то воля Аллаха.

Дни шли медленно. Я все еще была слаба и физически, и психологически, и вялость моего нынешнего существования меня ничуть не волновала. Каждый вечер я ужинала с семьей приютивших меня берберов, завтрак и обед мне приносили в палатку, Майка с Титрит по целому часу врачевали мои раны, но самым ярким событием дня для меня был час, проводимый в обществе Наимы, навещавшей меня ближе к вечеру. Утром она помогала маме с бабушкой за ткацким станком, затем несколько часов постигала науки вместе с матерью, а после прибегала ко мне в палатку. Как-то, в один из первых дней нашего тесного общения, Наима, показав на свой рот, произнесла:

– Английский.

В ответ я показала на свой рот и сказала:

– Arabie. – Я еще в Эс-Сувейре узнала, что это слово означает «арабский».

Следующие десять дней или около того мы учили друг друга словам, выражениям, числам на своих родных языках. Я научилась по-арабски считать до десяти. Наима освоила английские местоимения: я, мне, ты, вы, он, она, оно. Я запомнила такие фразы, как «Shukran min fadocik» (Спасибо за ужин), «Min fir shreb» (Мне нужна вода), «Fin wan mfouk» (Ты – мой друг). Наима радовалась, что она уже знает английский алфавит до «М» – я ей пообещала, что каждый день мы будем выучивать по две новые буквы.

Когда час нашего общения подходил к концу, приходила Титрит. Наима целовала меня на прощание, и на следующие два часа, до ужина, я оставалась одна. Хотелось бы похвастать, что за те долгие часы, что я проводила наедине со своими мыслями, я пришла к какому-то решению относительно того, как мне быть дальше, приняла на вооружение совет Майки смириться с тем, что случилось, и идти вперед. Но зачастую итогом моих раздумий становились приступы паники. Жуткое ощущение, что я лечу в пропасть. В памяти всплывали мучительные картины того, что произошло в пустыне. Обезображенный облик моего насильника после того, как я нанесла ответный удар. Я была в ужасе от того, что меня вынудили сделать. Неужели я действительно убила человека? Меня бросало в дрожь от того, что я обнаружила в себе такую грань.

Я знала, что еще не вышла из состояния шока. Когда бы я ни задумалась о мире, лежавшем за пределами этого глухого места, куда меня транспортировали, я понимала, что не могу оставаться здесь до бесконечности. И чувствовала, что сама мысль о возвращении к жизни вне этого оазиса пока не доступна моему разумению.

Меня радовало, что дни здесь текут медленно. Я замечала, что Идир, хоть он и мог общаться со мной на примитивном французском, держится от меня на расстоянии. Он никогда не намекал, что я обуза для его семьи. Но, как женщине, мне не было доступа в его жизнь, за исключением вечерних трапез. И я не роптала на то, что меня вежливо игнорируют, мирилась и с тем, что мне приходится носить паранджу. Идир почти не разговаривал со мной за ужином, но зачастую по той простой причине, что в палатке, где мы все ели, стоял маленький телевизор с проволочной антенной, ловившей всего один марокканский канал. Поскольку электричества в нашем маленьком поселении не было, телевизор питался от автомобильного аккумулятора, который заряжался от кабеля для запуска от внешнего источника небольшого старого грузовика. На этой машине мужчины возили свою продукцию на рынок.

Однажды вечером, придя на ужин, я увидела, что все пятеро членов семьи сидят, сгрудившись, у светящегося экрана и смотрят вечерние новости. Вдруг на экране за диктором появилась фотография. Фотография белой женщины. Поскольку вещание шло на арабском языке, а изображение было не очень четким, я не сразу сообразила, что по телевизору показывают…

Наима смекнула быстрее. Вытянув шею в мою сторону, она ткнула пальцем в экран. И произнесла одно из английских местоимений, которым я ее научила:

– Ты.

Глава 22

Телерепортаж: моя фотография. Фотография Пола. Кадры с места преступления – обнесенный желтой лентой полицейского ограждения участок выжженной земли. А потом – о боже, хуже быть не может – кадры пресс-конференции инспектора полиции Муфада, яростно потрясающего моей фотографией, словно говоря: Это наша главная подозреваемая.

Ты.

Я. Объявлена в розыск.

Я. Теперь представшая перед этими добрыми самаритянами беглой преступницей. Которая объявлена в розыск в связи с исчезновением ее супруга, а также в связи со смертью еще одного человека, погибшего в пустыне.

Я судорожно соображала. Почему полиция решила, что я имею отношение к обгоревшему трупу в пустыне? Значит, выродок, помогавший насиловать меня, вернулся в Тату? И в панике состряпал историю, которую и скормил полиции? Он тревожился за своего друга, который накануне вечером познакомился с американкой и пригласил ее на романтическое свидание: предложил на рассвете покатать ее по Сахаре на арендованном ею автомобиле. Полицейские обнаружили обугленное тело его приятеля, а я исчезла бесследно, и это навело их на мысль, что в какой-то момент я набросилась на него, ситуация вышла из-под контроля, я сожгла тело и укатила в…

Нет, это полный бред. Ты приехала на автобусе. Ты не арендовала автомобиль в Тате. Работник гостиницы, в которой ты ночевала, на допросе в полиции наверняка вспомнил бы, что, когда мы поднимались в его отель, у лестницы ошивались два юных мерзавца. Тогда каким образом, почему полиция увязала труп в пустыне с исчезновением Пола… и с тем фактом, что я тоже исчезла? Против меня свидетельствовало еще и то, что я фактически сбежала из-под домашнего ареста в Эс-Сувейре, чем привела в ярость инспектора Муфада. На телеэкране он тыкал указательным пальцем в мое фото так, словно я представляла угрозу для общества или была ускользнувшим от правосудия военным преступником. Очевидно, у полиции имелась какая-то улика, позволившая связать меня с обгоревшим трупом в Сахаре.