Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 54)

– Я всегда буду с тобой.

– Не всегда.

– Ну, во всяком случае, еще очень долго.

– Мама говорит, что все в мире хрупко.

– У мамы мрачный взгляд на вещи.

– Вот почему она так счастлива быть католичкой.

Я поймал себя на том, что смеюсь и одновременно восхищаюсь тем, как хорошо мой сын разбирается в нюансах характеров самых близких ему людей. Точно так же на Рождество Изабель настояла на том, чтобы сводить его на «Щелкунчика» в театр на Елисейских полях, и, когда Итан попросил меня узнать у нее, как он поймет балет без музыки, Изабель заговорила с ним по-английски:

– Я постараюсь отбивать ритм Чайковского по твоей руке, когда мы будем смотреть.

Так она и сделала. Когда она привела его в мою квартиру поздно вечером – Изабель решила, что на балет они пойдут вдвоем с Итаном, – мой сын сказал мне:

– Я прекрасно следил за музыкой благодаря Изабель.

Эмили провела сочельник и Рождество со своими родителями в Нормандии. Ей дважды отказывали в приеме на работу в дипломатический корпус. После окончания Science Po у нее завязались отношения с начинающим писателем по имени Эрик де Сен-Бри, и она была без ума от него. Депрессивная уязвимость Эмили много раз давала о себе знать, и Эрик оказался не тем бриллиантом, за который она его принимала. По настоянию матери и психотерапевта она наконец-то порвала с этим бродягой за несколько дней до Рождества – после того, как на рождественской вечеринке он обрушился на нее в припадке ярости, подогретой алкоголем и кокаином, осыпал ее самыми грязными оскорблениями и даже пытался ударить. К счастью, за нее вступились, Эмили прибежала в родительскую квартиру, разбудила Изабель и Шарля и несколько дней отсиживалась у них. Родители советовали ей остаться с papa в семейном гнезде и оправиться от кошмара, пережитого с этим гнилым писакой. Но она заверила их, что несколько дней в заснеженных горах Таллуара в компании близких университетских друзей станут для нее идеальным началом Нового года. Родители скрепя сердце наблюдали, как 27 декабря она отправилась обратно в Париж, а оттуда – в высокогорную провинцию Восточной Франции.

Эмили так и не добралась туда, поскольку Эрик снова связался с ней, когда она проезжала через Париж. Он умолял дать ему еще один шанс. Говорил, что она – любовь всей его жизни, что он искренне раскаивается в своих гнусных прошлых поступках. Как натура ранимая, внутренне одинокая и склонная к депрессии, она купилась на эту чушь. И в новогоднее утро, сразу после рассвета, в моей квартире раздался телефонный звонок. Голос Изабель звучал так, словно она была в бреду. Прошлой ночью, во время пьяной ссоры с ее токсичным приятелем, когда они шли по мосту Пон-Неф, этот говнюк опять обрушился на Эмили. Она впала в такую истерику, что побежала от него и бросилась с моста. Падение составило двадцать метров. Уровень воды был низким. Она приземлилась с глухим стуком, а затем ее понесло вниз по течению. Боги не оставили ее. Неподалеку был пришвартован полицейский катер, патрулировавший реку в эту самую безумную из ночей. Один из копов нырнул в Сену и сумел подхватить девушку, прежде чем ее затянуло под воду стремительным течением. Его коллеги подняли их обоих на борт и помчались к берегу, где уже вызванная «скорая помощь» увезла ее в ближайшую больницу, а храброму полицейскому оказали первую помощь от переохлаждения.

Я слушал все это с ужасом, усиленным ранним пробуждением. Особенно когда Изабель сообщила мне, что Эмили упала на спину, раздробив два позвонка в позвоночнике, и набрала в легкие много воды.

– Она может быть парализована… у нее может быть повреждение мозга, – визжала она в трубку.

Я спросил название больницы.

– Нет, нет, нет… тебя нельзя видеть здесь со мной.

– К черту это… я еду.

– Шарль здесь. И он разваливается на части.

– Изабель, пожалуйста, позволь мне как-нибудь помочь…

Щелчок. Связь оборвалась.

И хотя я звонил и писал ей почти каждый час, так ничего и не услышал от нее на протяжении более чем тридцати шести часов. По молчанию Изабель я понял, что, сообщив мне о чудовищном происшествии, случившемся с ее дочерью, она дала мне понять: не дави на меня, пока я разбираюсь со всем этим кошмаром. Но на третье утро тишины я начал задаваться вопросом: что же мы за пара, если она закрывается от меня в такой критический момент?

Вскоре я получил текстовое сообщение:

Все идет от плохого к дьявольскому. Объясню позже.

Больше никаких сообщений.

Я совершил ошибку: сразу же перезвонил. Попал на голосовую почту. Сказал Изабель, что нам необходимо поговорить; что я отчаянно хочу знать, что происходит; что я готов помочь… и умолял позволить мне быть рядом с ней в эту минуту.

Я был угнетен. Мне было страшно. Я не спал. Я был зол на то, что меня вычеркнули из ее жизни. Мне следовало бы отступить, сосчитать до десяти. Но я чувствовал, что меня отталкивают. Выпихивают на обочину. Нехорошо признаваться в таких чувствах. Мы все хотим быть супер-альтруистами в трагический момент для того, с кем делим жизнь. Но разве я когда-нибудь делил жизнь с Изабель? Не было ли это лишь иллюзией, за которую я цеплялся? Не давала ли она мне понять: когда дело доходит до семьи, моей семьи, ты остаешься за периметром.

Вслед за тем отчаянным сообщением я отправил следующее:

Мои извинения. Просто беспокоился за тебя, за Эмили. Люблю тебя.

Ее ответ – тишина.

И наконец, спустя девять дней, 10 января 2001 года, текст:

Теперь я могу тебя увидеть. БП завтра? 17:00?

Я ответил:

Буду. Люблю тебя.

Ее ответ – молчание.

Я пришел в ее студию вовремя. Ни минуты опоздания. Код двери. Быстрым шагом через двор. Ее звонок. Жужжание электронного замка на открытие двери. Мне вдруг стукнуло в голову: вот уже много лет, как я живу в Париже. Мой французский чертовски беглый, хотя и с американским акцентом. А Изабель по-прежнему говорила со мной только по-английски. И она так и не дала мне ключ от этой квартиры. Точно так же, как никогда не спала у меня и упорно отказывалась от всех предложений провести вместе отпуск вдали от Парижа, с тех пор как я стал называть этот город своим домом.

Мы видим в жизни то, что хотим видеть. Особенно в отношениях с теми, с кем якобы создаем будущее. До тех пор, пока будущее не перестает быть надежной конструкцией. И тогда мы вынуждены признать, что жили в мире за пределами реальности. В том вечно мучительном мире, что зовется надеждой.

Я поднялся по серпантину лестницы, ведущей под крышу. Почему у меня было такое чувство, будто я поднимаюсь на эшафот, откуда есть только один, прощальный выход? Когда я добрался до верхнего этажа, дверь была распахнута. Но Изабель не встречала меня на пороге с явным желанием, как бывало. Она сидела за своим столом, с дымящейся сигаретой, уставившись взглядом в грязное окно перед собой, всем своим видом выражая безутешность.

Я подошел к ней. Когда я попытался положить руку ей на плечо, она дернулась, как будто ее ткнули электрошокером.

– Пожалуйста, сядь на диван, Сэмюэль. Это не займет много времени.

Но я все равно пытался установить физический контакт. Хотя бы переплести наши пальцы. Она отстранилась.

– Ты серьезно? – спросила она, не скрывая гнева.

– Ты думаешь, я пришел за сексом?

– Я думаю, ты не понимаешь, насколько серьезно разочаровал меня.

– Как Эмили?

– Она пробудет в инвалидном кресле не меньше года. Но, по крайней мере, неврологи считают, что она избежала паралича – все решили какие-то сантиметры, – и после многолетней физиотерапии она, возможно, начнет ходить.

– Хорошо хоть, не паралич.

– Спасибо за такую американскую двусмысленность. Нескончаемая катастрофа, низведенная до обычной катастрофы – и, по-твоему, повод для празднования. «Не так плохо, как мы думали. И не абсолютная трагедия, потому что у нас не принято верить в трагедию. Мы просто говорим: что-то пошло не так».

Последнее заявление она произнесла с фальшивым американским акцентом. Я схватил один из хромированных стульев, сел, сунул руку в карман куртки и достал пачку сигарет и зажигалку «Зиппо». В подобных ситуациях без сигарет не обойтись.

– А вода в ее легких?

– Повреждения мозга нет, но ее держали в медикаментозной коме в течение пяти дней после того, как очистили легкие от воды из Сены.

– Мне очень жаль.

– О, и у Шарля на фоне того, что сделала с собой его обожаемая дочь, два дня назад случился сердечный приступ. Не самый страшный. Он, вероятно, выйдет из больницы уже через несколько дней. Тем не менее это тот случай, который служит напоминанием: смерть моего мужа близка. К счастью, это произойдет не завтра, но, вероятно, в течение ближайших лет пяти или десяти. Представь, каково это чувствовать… каково сознавать, что впереди еще пять – десять рождественских праздников. Теперь Шарлю потребуется постоянное внимание. Как и моей дочери. Мы с Шарлем говорили прошлым вечером. Ментально он здесь. Потрясен. Ошарашен. Немного напуган… но понимает, что на этот раз обошлось и ему подарено еще немного времени, чтобы побыть с нами. И он выступил с предложением. Которое я приняла. Мы все покидаем Париж. У нас дом в Нормандии. Большой и просторный. Достаточно места для нас троих, чтобы у каждого было свое пространство, но все же мы могли быть вместе под одной крышей. Эмили понадобятся круглосуточная сиделка на какое-то время и команда специалистов, чтобы в буквальном смысле поставить ее на ноги. Там поблизости есть довольно хороший реабилитационный центр. Мы сможем нанять врачей-специалистов и физиотерапевтов, чтобы помочь ей. И Шарль поживет в спокойной обстановке, избавленный от необходимости охотиться на мамонта и гоняться за каждой юбкой.