Дуглас Кеннеди – Послеполуденная Изабель (страница 50)

– Очень смешно. Штопор на том же месте?

– Здесь ничего не меняется, кроме того, что с возрастом я становлюсь все большей неряхой.

– Я не заметил.

– Обманщик.

На самом деле я сказал правду. Сразу с порога мы упали в объятия друг друга. В постель. Отдались во власть тихой глубокой страсти. Так что только сейчас я смог оценить, насколько продвинулась Изабель в своей неряшливости. Она никогда не отличалась любовью к порядку. Но теперь повсюду была разбросана одежда, три пепельницы ломились от окурков, альпийские горы бумаг, рукописей и новых поступлений в ее библиотеку высились на письменном столе, посуда и кофейник в раковине нуждались в мыльной ванне.

– Я помню, как один раз, фактически единственный раз, когда ты спал здесь, настолько разъярилась и отчитала тебя за то, что ты осмелился навести порядок в моем хаосе. Я была очень несправедлива и знала, что именно тогда и там ты решил для себя, почему невозможен domicile conjugal130 со мной.

– Это не было причиной, почему я не принял твое предложение о переезде в Нью-Йорк вместе с Эмили.

Я вернулся к кровати с вином, бокалами, сигаретами.

– Что же стало причиной? Любовь к будущей жене-адвокату?

– Отчасти. И еще страх.

Изабель спокойно восприняла это признание.

– Я понимаю. Мы так часто отворачиваемся от потенциально замечательных возможностей из-за страха получить травму. Я тоже была виновата не меньше, чем ты. На самом деле я первая сделала неверный шаг.

– Оглядываясь назад, я уже тогда знал, что совершаю ошибку.

– «Жизнь можно проживать, только глядя вперед, но понять ее можно, только оглянувшись назад», – Кьеркегор. Неужели между вами все было так плохо?

Я вытащил пробку из бутылки. Наполнил два бокала.

– Если я начну рассказывать тебе обо всем, это может занять много времени.

– Я хочу знать столько, сколько ты хочешь мне рассказать.

Мы закурили. Я заговорил. Она прервала меня, только когда я дошел до самого страшного в этой истории – менингита Итана, последующей глухоты и сползания Ребекки в алкоголизм, что ее совершенно потрясло, но сделала это очень деликатно, в стиле Изабель. Когда я закончил, она обняла меня и очень долго смотрела мне в глаза.

Я избегал ее взгляда.

– Сэмюэль, пожалуйста…

Я посмотрел на нее.

– Когда ты вошел сюда этим вечером, моей первой мыслью было: красивый костюм, аура успеха и человек, поглощенный печалью. Мой Сэмюэль, подавленный. Даже в том, как мы занимались любовью, и это было прекрасно, я чувствовала, что ты так одинок, так отчаянно нуждаешься в утешении. И теперь я знаю почему. И скажу только одно: с какой ужасной чередой невзгод тебе пришлось столкнуться.

– Спасибо, что не используешь этот отвратительный американизм: «вызовы».

– Вот уж действительно идиотское слово. Но то, что выпало на твою долю… настоящая трагедия.

– Итан – не трагедия. Правда в том, что я никогда до конца не знал, чего хочу. За исключением тебя.

– Я бы не была в этом так уверена, иначе ты увез бы нас с Эмили в Нью-Йорк.

– Но меня больше всего беспокоило, не получится ли так, что ты не приедешь, даже если я скажу твердое «да», даже если брошу Ребекку ради тебя.

Долгое молчание. Изабель потягивала вино. Наконец она сказала:

– Я не знаю ответа на этот вопрос. Но была ли хоть какая-то двойственность в моих письмах к тебе, где я говорила об этом?

– Возможно, страх перед тем, что ты передумаешь, исходил из того, какие жесткие правила ты с самого начала установила для наших отношений. При том, что я понимаю их и уважаю.

– Возможно, ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Возможно, я бы и отказалась от идеи переехать с Эмили в Нью-Йорк, учитывая, что я француженка до мозга костей, и мне, конечно, очень хотелось, чтобы Эмили воспитывалась в здешней среде.

– А как Эмили? – спросил я, отметив про себя, что за весь вечер она лишь мимоходом упомянула о ней.

– У моей четырнадцатилетней дочери бывают свои темные моменты.

– Насколько темные?

– Это история для другого раза. Одной эпопеи ужасов достаточно для нашего первого вечера вместе. Сейчас Эмили идет своим путем без особых драм, учится в отличном лицее. Что просто замечательно. Но у нее хрупкая душа. И я боюсь, что одна небольшая, но показательная проблема может затянуть ее обратно в воронку депрессии.

Теперь настала моя очередь взять ее за руку. И ее очередь отвернуться.

Она прошептала:

– Я пока не хочу возвращаться к этой теме. Да, я расскажу про Эмили. Самые простые обычные вещи: что происходит у нее в школе, кто ее немногочисленные друзья, что она читает и смотрит в кино. Но темные закоулки ее мании… если я снова заговорю об этом, то только потому, что боль снова подняла голову и стала невыносимой.

– Мне очень жаль.

– Как и мне тебя.

– Когда я видел тебя в последний раз, ты впервые сказала, что любишь меня.

– Да, действительно, – ответила она. – И до сих пор люблю.

– Как и я тебя.

Мы встретились взглядами на краткий миг соучастия и тут же отвели глаза, О, как мы знали… и как боялись этого знания. Я притянул ее к себе. Накрыл ее рот глубоким поцелуем.

– Я так рад, что я здесь. Сейчас. С тобой.

– Как и я с тобой. А теперь… мне нужно одеться и идти домой.

Мы стали видеться три раза в неделю. В обычные часы: cinq á sept. Я не давил на нее. Не просил о большей гибкости. Потому что, как она уже намекнула, со временем это станет возможным. В течение нескольких месяцев мы встречались по понедельникам, средам и четвергам, если только я не уезжал из города или дела в офисе не мешали нам проводить время вместе. Поскольку теперь мой профессиональный график диктовал так много, это внесло некоторые изменения в динамику наших отношений. Эмили почти каждый день была в лицее до пяти вечера, и у нее было много занятий после школы; домработница встречала ее, готовила еду и исполняла роль старшей сестры, пока Изабель не вернется домой.

– Эмили в том возрасте, когда считает maman каким-то моральным надзирателем или, в лучшем случае, досадной помехой. Тем более что она страдает клинической депрессией, которую лечат мягкой фармакологией и регулярными сеансами с очень хорошим психотерапевтом. Поэтому она счастлива, что я не жду ее дома три дня в неделю. Точно так же, как начала бы жаловаться на невнимание и пренебрежение, если бы меня не было дома сразу после семи вечера. И она в высшей степени папина дочка – обожает своего отца и пока предпочитает его компанию моей. То, что Шарль сейчас несколько прикован к дому, устраивает ее как нельзя лучше. Не то чтобы она хотела неотлучно находиться при нем. Но сознание того, что он рядом, в соседней комнате… это ее успокаивает. И мы оба рады сделать все в разумных пределах, чтобы создать Эмили комфортную обстановку.

Изабель хотела знать все о прогрессе в развитии Итана – как он расширяет свой репертуар языка жестов, как строит отношения с другими, осмелимся ли мы найти ему детский сад с «обычными», не глухими детьми, и когда он приедет в Париж. Я почти каждый день разговаривал с Джессикой по телефону. Горди не был бы Горди, если бы не сотворил невозможное: он выбил для меня дополнительные четыре дня ежемесячной опеки и убедил младших партнеров (в смысле, тех, кто моложе пятидесяти пяти) проявить человечность и позволить мне проводить в Нью-Йорке с моим сыном два уикэнда и одну полную неделю из четырех… и чтобы мне оплачивали авиабилеты и проживание за счет фирмы. Это был, конечно, компромисс: от меня ожидали, что я буду консультантом высокого уровня и активным участником всех крупных трастовых и имущественных дел, которые фирма вела в рекордных количествах.

Между тем эти два ежемесячных уикэнда с Итаном были самым долгожданным событием в моем календаре. По словам Джессики, он считал дни до моего следующего приезда. «Папа здесь!» – так он приветствовал меня, когда раз в месяц просыпался ранним субботним утром в служебной квартире моей фирмы и, войдя в спальню, обнаруживал, что я приехал поздно ночью, пока он спал. В Париже я по-прежнему два раза в неделю брал уроки языка жестов, так что и сам совершенствовался в общении с Итаном. Как сказала мне Джессика:

– Я стремлюсь к тому, чтобы он развивался как обычный ребенок. Он начнет учиться читать в пять лет, как все дети, а за этим последует математика. Большой проблемой будет социализация. Приобщение его к играм с другими детьми. Я уже говорила об этом Ребекке. Надо найти его ровесников, с кем он мог бы играть. Он же не посещает дошкольное учреждение, а у Ребекки очень крепкие связи с обществом анонимных алкоголиков и церковью Богоматери Святой Помпеи, при которой имеется своя начальная школа, где преподают и монахини, и миряне. Как говорит ваша бывшая супруга, монахини с удовольствием приняли бы Итана, но они не уверены, насколько хорошо он адаптируется в коллективе. Я попросила ее узнать, можно ли договориться о встрече с сеньором Морено – настоятелем этого заведения.

– Конечно, есть и другие начальные школы, где он мог бы учиться в твоем сопровождении.

– Я, конечно, начну с ним как постоянный спутник, но обучу кого-то другого, кто меня сменит. И я по-прежнему буду заниматься с ним после школы и один вечер пятницы в месяц, когда вы приезжаете из Парижа.

Я пытался поговорить с Ребеккой насчет школы. Отправил ей факс, предлагая, чтобы мы сели и спокойно обо всем поговорили, вместе изучили вопрос и решили, какие варианты для Итана лучшие в городе. Тем более что мы оба хотели как можно быстрее интегрировать Итана в мир других детей, не глухих.