Дуглас Кеннеди – Крупным планом (страница 9)
– У нас в Нью-Кройдоне есть евреи, – возразил я, чтобы продолжить болтовню.
– Ну да… в качестве наемных рабочих. Так что там у тебя получается с документами Берковича?
– Требуется еще несколько уточнений по родственным связям, да еще два пункта, которые могут быть оспорены, относительно оставшихся выплат по доверительному управлению. Пустяки.
– Жаль, что я не могу сказать того же самого насчет дела Декстера, – заметил Джек.
– Недавно умерший Дик Декстер из компании «Медь и кабели»?
– Тот самый поц. И как мне представляется, очень активный поц, потому что сейчас из Чили объявились три крайне удрученные его смертью дамы в возрасте от пятидесяти четырех до двадцати двух лет, которые утверждают, что за последние двадцать лет родили мистеру Декстеру детишек.
– При чем здесь Чили?
– Самый крупный производитель меди в мире. И никакая это не банановая республика, потому что на меня дважды в день наседает этот хитрожопый адвокат из Сантьяго и грозит добиться эксгумации тела и анализа ДНК, чтобы доказать, что вся эта троица – детки Декстера. Жаль, что Господь не смилостивился и Декстеру не хватило ума настоять на кремации в своем завещании. Тогда я мог бы послать этого пройдоху куда подальше. Но этот тип – та еще штучка: изучил закон о завещаниях вдоль и поперек.
– Сколько он надеется отхватить?
– По десять миллионов на ребенка.
– Вы не посоветовали ему отвалить?
– Нет. Я предложил по пятьсот тысяч на ребенка. Но думаю, удастся сойтись на миллионе сто.
– Миссис Декстер, вероятно, была вне себя от радости, когда узнала, что станет на три миллиона с гаком беднее?
– Этот Декстер после уплаты налогов стоил примерно сорок семь миллионов. Так что она вполне может позволить себе отдать три миллиона триста, особенно если ей не захочется всей этой суеты с эксгумацией, которая гарантирует внимание прессы. Ты бы видел эту даму – жена Декстера сделала столько пластических операций, что у нее на шее узел. Туда стянули все лишнее.
– Ну, во всяком случае, это повеселее, чем дело Берковича.
– Есть свои плюсы. Помогает провести время.
Он улыбнулся устало и безрадостно. Мне эта улыбка не понравилась.
– Садись, Бен, – сказал он.
Я послушался. Загудел его телефон, вошла Хилди, секретарша Джека:
– Простите, что мешаю, мистер Майл, но звонили из офиса доктора Фробишера…
Джек остановил ее на половине предложения:
– Скажи им, что меня здесь нет. Что-нибудь еще?
– Мистер Брэдфорд, Эстелл просила передать, что она снова пыталась дозвониться до вашей жены, но…
Теперь пришла моя очередь перебить ее:
– Все в порядке Хилди. Поблагодари за меня Эстелл.
Джек отключил телефон и внимательно посмотрел на меня:
– На домашнем фронте все в порядке?
– Нормально, Джек. Все в ажуре.
– Врешь.
– Заметно?
– Ты отвратительно выглядишь, Бен.
– Ничего такого, с чем нельзя было бы справиться с помощью двадцати четырех часов сна. Зато вы… вы выглядите по-деловому.
– Неправда, ничего подобного, – сказал он.
– Ну, верно, – сказал я, стараясь отвлечь его от моей семейной жизни, – выглядите как человек, который только что провел пару недель с стриптизершей в Палм-Спрингс.
– Теперь ты несешь полную хрень.
– Простите, – извинился я, удивленный его раздраженным тоном.
Он тупо уставился на свой стол и сидел так, как мне показалось, несколько минут. Затем сказал:
– Я умираю, Бен.
Глава четвертая
Такси попало в пробку на 34-й улице между Шестой и Седьмой авеню. Меня это не позабавило, тем более что я дал указание водителю (Бено Намфи, лиц. № 4И92) ехать на запад по 23-й, а затем прямо на север по Восьмой авеню. Но парень знал не больше десяти слов по-английски, да и вообще меня не слушал, поскольку радио у него было включено на полную громкость – какая-то гаитянская станция, изрыгающая популярную музыку, прерываемую звонками поклонников вуду. Я рассердился. Очень рассердился.
– Я же велел вам избегать этой улицы, – сказал я.
– Чево? – последовал ответ.
–
– Не мочь избегать. Мы тута.
– Почему вы не слушаете клиентов? Чему вас учили на курсах для таксистов?
– Не гони. Мы приехать.
– Я не просто хочу туда приехать, – окончательно вышел я из себя. – Я хочу приехать туда
Он криво улыбнулся:
– Плохой день сегодня?
Это было последней каплей.
– Чтоб ты сдох! – выкрикнул я, распахивая дверцу машины, швырнул пять долларов в окно водителя и зашагал вниз по 21-й улице, бормоча себе под нос, как те парни, которые продают ручки у Блумингдейла. Пройдя футов двадцать, я прислонился к телефонной будке, стараясь успокоиться.
Неоперабельный рак желудка. Он выяснил это две недели назад, но этот крутой коротышка никому ничего не сказал, даже жене.
– Они сказали, еще месяцев восемь, от силы год. Ты бы посмотрел на этого сантехника, которого они ко мне приставили. Доктор Гораций Фробишер. Похож на Рэймонда Мэсси, а ходит с таким видом, будто он всемогущий Господь Бог. Знаешь, как он мне это все сообщил? «На вашем месте я бы начал приводить свои дела в порядок». Как будто он гребаный юрист.
Он хотел, чтобы «новости» не распространялись по фирме.
– Я не собираюсь соглашаться на химию, операцию или еще какой-то дурацкий метод, который они жаждут на мне испробовать. Если это смертельно, значит, смертельно… поэтому я возьму у них рецепт на болеутоляющие лекарства и стану появляться в офисе, пока…
Он замолчал, сжал губы и уставился в свое окно на снующих по Уолл-стрит пешеходов, каждый из которых выглядел целеустремленным.
– Знаешь, что труднее всего? – тихо спросил он. – Осознать, что ты прожил всю жизнь, не думая о таком моменте. Делая вид, что каким-то образом тебе никогда не придется столкнуться с ним. Когда ты наконец узнаешь, что нет надежды ни на какие перемены, нет никаких вариантов, что о другой жизни нельзя даже мечтать. Когда ты даже не можешь погрузиться в свою фантазию и представить себе, что будешь делать все иначе, потому что все твои дороги закончились…
Он повернулся ко мне. Глядя мне прямо в глаза, он сказал:
– Ты станешь новым полноправным партнером, Бен.
Я вздрогнул. Невольно, но Джек заметил. И ничего не сказал. Потому что он знал. Он знал совершенно точно, что это для меня значит. Полмиллиона в год, куча корпоративных льгот… и конец моей другой жизни. Той неосуществленной жизни за видоискателем. Жизни, которая остается только мечтой. Иногда горько-сладкой, иногда (в плохие дни) болезненной, но никогда не оставляющей вас в покое, потому что вы понимаете, что выбрали самый спокойный вариант. А покой, как вам уже пришлось убедиться, – это особая форма ада.
– Эй, послушайте.
Я обнаружил, что смотрю сквозь стекло телефонной будки на типа лет сорока, чье волосатое брюхо торчит из-под футболки, покрытой разнообразными пятнами от еды. Чтобы я обратил на него внимание, он постучал четвертаком по стеклу.
– Ты, – сказал он, – хочешь куда-нибудь прислониться, найди себе стенку.
Мои пальцы сжались в кулаки.