Дуглас Адамс – Путеводитель «Автостопом по Галактике» (страница 11)
Артур проследил направление, куда указывал пальцем Форд. Некоторое время он все-таки ничего не мог найти, а потом так и зашелся от возмущения:
— Что?
Форд пожал плечами.
— Знаешь, в Галактике сто миллиардов звезд, а микропроцессор не бездонный, — объяснил он, — и к тому же никто ничего не знал о Земле.
— Господи ты боже мой, но тебе-то удалось собрать информацию?
— Конечно, удалось. Я передал редактору новый текст. Пришлось чуточку подредактировать, но все же это новая версия.
— И что же там теперь говорится? — спросил Артур.
— В основном безопасна, — смущенно кашлянул Форд.
— Что за шум? — спросил Форд шопотом.
— Это я кричу, — прокричал Артур.
— Тихо! Помолчи! — цыкнул Форд. — Мне кажется, у нас неприятности.
Из-за двери отчетливо доносился звук марширующих ног.
— Дентрасси? — пролепетал Артур.
— Нет, подошвы стальные, — мотнул головой Форд.
— Тогда кто это? — испугался Артур.
— Хм, — хмыкнул Форд, — если нам повезло, то это пришли вогоны, чтобы выкинуть нас за борт, в открытый космос.
— А если не повезло?
— Если не повезло, — мрачно продолжил Форд, — то, возможно, капитан не шутил, когда пообещал почитать нам свои стихи…
Глава 7
Согласно вселенской классификации, поэзия вогонов помещается на третьем месте с конца. Второе место с конца принадлежит крианским азготам. Когда их великий мастер, Хрюкос Метеорист, впервые читал на публике свою новую поэму «Ода маленькому зеленому комочку слизи, который появился у меня подмышкой прекрасным утром в середине лета», четверо слушателей умерло от внутреннего кровоизлияния, а президент межгалактического комитета Дурнобелевских премий по искусству выжил исключительно благодаря тому, что отгрыз себе ногу. Хрюкос, как сообщалось, был крайне «расстроен» приемом, который получила поэма, и собирался уже приступить к чтению своего двенадцатитомного эпоса под общим названием «Мои любимые ванные полоскалки», когда его толстая кишка, в попытке спасти жизнь цивилизаций, проскочила через горло и перекрыла доступ кислорода к мозгу.
Самая отвратительная поэзия во вселенной исчезла вместе со своей создательницей, Паулой Нэнси Миллстоун Дженнингс, в Гринбридже (Эссекс, Англия), в момент разрушения планеты Земля.
Простетник Вогон Йелтц о-очень медленно растянул рот в улыбке. Сделал он это не столько для усиления эффекта, сколько пытаясь вспомнить последовательность необходимых движений мышц. Он только что о-очень хорошо поорал на своих пленников, а теперь успокоился и был в состоянии проявить полнейшее бездушие.
Пленники сидели в Креслах Восхищения Поэзией — привязанные ремнями. Вогоны не питали никаких иллюзий относительно приема, который обычно оказывался их произведениям. Ранние попытки сочинительства у вогонов были сродни стуку кулаком по столу с требованиями получить звание образованной и культурной расы, но вот уже много веков ими двигала чистая злокозненность.
Капли холодного пота выступили на лбу Форда Префекта и скатились по электродам, подсоединеным к вискам. Электроды шли от целой батареи всяческих приборов — усилителей воображения, модуляторов ритма, аллитеративных резидуляторов, отражателей метафор — призванных передать мысль поэта во всех нюансах и тем самым дать слушателю возможность получить максимум впечатлений.
Артур Дент дрожал. Он не представлял себе, что его ждет. Но он точно знал, что ему крайне не нравится все, что с ним случилось за последнее время и не надеялся, что ситуация может измениться к лучшему в ближайшем будущем.
Вогон начал чтение — мерзопакостные пассажи его собственного сочинения.
«Гардыбл быдл грынбагле…» — затянул он. Тело Форда забилось в корчах — это было даже хуже, чем он рассчитывал.
«… мине миктурасьоны — как плурцы гыблоблочиц дре на обохармымой пчеле».
— Аааааааааааауууууууууугх! — выл Форд, запрокидывая голову в попытке избавиться от пронзительной боли. Сквозь пелену он видел, что Артур мечется по креслу из стороны в сторону. Форд сжал зубы.
— Грооб познаю вами я, — продолжал безжалостный вогон, — мне фунтин тырлундрым.
Скрип его голоса достиг ужасной непереносимой ноты. «И хуптишенно пордуши морщинистой крюкрукой, иль я сдеру с тебя — о! — выртоксочья вонзив бурлигилет, скажи только что нет!»
— Нннньььььььуууууууррррррггггггггххххх! — в последнем спазме пронзительно прокричал Форд, когда электронный сигнал от последней строки со всей силы вдарил по виску. Тело Форда обмякло.
Артур все мотался из стороны в сторону.
— Ну-с, земляне… — проклокотал вогон (он не знал, что Форд Префект на самом деле происходил с маленькой планеты в окрестностях Бетельгейзе, а если бы и знал, плевал бы на это с высокой вышки), — перед вами о-очень простая альтератива! Либо вы сдохнете в космическом вакууме, либо… — он помедлил для вящего мелодраматизма, — расскажете мне, как хороша моя поэма!
Он эффектно раскинулся в громадном кожаном кресле со спинкой в форме летучей мыши и следил за пленниками. Он снова исполнил уже заученный трюк с улыбкой.
Форд хватал ртом воздух. Наждачным языком он провел по запекшимся губам и застонал.
Артур сказал просветленно:
— На самом деле, мне, в общем, понравилось.
Форд повернулся в кресле и воззрился на него. Такой ход просто не пришел ему в голову.
Вогон изумленно поднял бровь, которая довольно удачно прикрыла его нос.
— Да что ты, — проворчал он в изрядном потрясении.
— Да, конечно, — заверил Артур, — мне показалось, что некоторая метафизическая образность воздействует в данном случае особенно хорошо.
Форд продолжал глазеть на него, медленно группируя разрозненные мысли вокруг абсолютно новой концепции. Что, если им действительно удастся таким бессовестным способом выпутаться из этой истории?
— Прошу, продолжайте, — попросил вогон.
— Ах… и, э-ээм… кроме того, интересная ритмическая композиция, — продолжал Артур, — которая так удачно оттеняет весь… мммм… эээээ, — замялся он.
Форд бросился на выручку, принимая удар на себя:
— …оттеняет сюрреализм скрытых метафор…мммм… — он тоже замялся, но тут снова вступил Артур:
— гуманности…
— Вогонности, — зашипел Форд.
— Да, конечно, вогонности — простите — страстной души поэта, — Артур почувствовал, что попал в нужную струю, — которая проходит по всей ткани поэмы, сглаживая одно, усиливая другое, и в конце концов достигает соответствия с фундаментальной дихотомией третьего, — его речь достигла крещендо, — и тогда читатель приходит к глубочайшему и животрепещущему осознанию… эээ, — тут вдруг вдохновение полностью покинуло Артура. Форд снова поспешил на помощь с решающим ударом:
— Того, о чем написана поэма! — прокричал он. И добавил тихонько, в сторону:
— Ловко сработано, Артур, молодец.
Вогон внимательно разглядывал их. На какой-то момент его ожесточенное расовое сознание было тронуто, но потом он подумал, нет уж, слишком мало и слишком поздно. Когда он заговорил, звук его голоса напомнил звуки когтей кошки, раздирающей нейлоновую щетку.
— То есть вы хотите сказать, что я пишу стихи, потому что под моей черствой бессердечной наружностью скрывается нежное существо, которое жаждет любви, — произнес он, — так, что ли?
Форд нервно засмеялся.
— Да, в смысле, конечно, — забормотал он, — мы все жаждем, разве нет, ну… глубоко внутри… ммм…
Вогон встал.
— Нет, вы ошибаетесь, — заявил он, — я пишу стихи, чтобы придать моей черствой бессердечной наружности еще больше убедительности. И я все равно выброшу вас за борт. Караульный! Отведите пленников в отсек номер три и выбросьте их вон!
— Что?! — взвизгнул Форд.
Караульный, большой молодой вогон, выступил вперед и огромными пузырчатыми руками содрал с пленников ремни, которыми они были привязаны к креслам.
— Вы не можете выбросить нас в открытый космос, — кричал Форд, — мы пишем книгу.
— Сопротивление бесполезно! — прокричал молодой вогон в ответ. Это была самая первая фраза, которую он выучил, когда поступил в вогонное караульное училище.
Капитан проследил за ними с отстраненным удовольствием и отвернулся.