Дот Хатчисон – Розы мая (страница 40)
Разговор заканчивает Рамирес; протянув руку, она выключает громкоговоритель.
– Прия и Дешани очень осторожны, – шепчет агент. – Умны, наблюдательны, ничего не упускают. Если внутренний голос говорит, что что-то не так, они его послушают. Если они никого не заметили, как заметим мы?
Мужчины даже не пытаются ответить.
Никто из них не напоминает, что в списке для доставки осталось всего лишь четыре цветка.
После четвертого за утро громыхания мама переходит на проклятия, навсегда, казалось, оставленные в Лондоне и приправленные индийскими ругательствами. Бросив взгляд в окно, убеждаюсь в том, что грузовой контейнер снова бросили на середине подъездной дорожки, а не справа от нее, как нужно маме для беспрепятственного выезда из гаража. Мне даже становится жаль перевозчиков – маме пришлось снова пропускать рабочий день, чтобы расписаться за доставку, поскольку мою подпись не примут, так как я несовершеннолетняя. Один раз такое проходит, но четыре…
И вот, из-за ее плохого настроения, а еще из-за гиацинтов на ступеньках я надежно укрылась в своей комнате с одним из дневников Чави, чтобы не болтаться под ногами и никому не мешать.
Я не читаю дневники от начала и до конца – слишком уж их много, – но беру первые попавшие под руку и быстренько пробегаю глазами. Если в моих тетрадях полным-полно фотографий, выполняющих роль своеобразных закладок, то у нее повсюду рисунки и наброски, зачастую на самих страницах. Иногда они появляются там, где Чави потеряла нить мысли или не нашла подходящие для выражения этой мысли слова. Читать эти записи я не решилась даже после ее смерти – они казались мне слишком личными.
Чави той последней весенней поры в равной степени переживала как волнение, так и страх. Она была счастлива с Джозефиной, счастлива до головокружения от свиданий с ней, но также и боялась реакции папы, когда рано или поздно ему все откроется. Не потребует ли он порвать все контакты между ними после окончания школы? Да и что дальше? Чави уже приняли в колледж Сары Лоуренс, а Джозефина собралась в Нью-Йоркский университет, так что они были бы недалеко друг от дружки, но Чави, с нетерпением ожидая начала новой жизни, в то же время сильно переживала. Я пропускаю вступление – как они с мамой дарили мне бинди, в основном потому, что это сводилось к дискуссии о тампонах, прокладках и прочему. Теоретически, проводя столько времени рядом с сестрой и мамой, я была готова к первым месячным, но все же… Мне тогда не исполнилось и двенадцати, и урок на тему использования тампонов способен обескуражить и оглушить.
Ближе к концу дневника появляются наброски, засунутые между впечатлениями о весеннем фестивале. Разного рода мероприятия устраивались в старой церкви довольно часто: иногда чтобы собрать денег на ее ремонт, иногда чтобы втайне от Фрэнка поднять для него зарплату, иногда – на благотворительность, а порой – просто так, повеселиться. Все два дня Чави рисовала забавные личики и карикатуры, а я помогала детям помладше плести цветочные гирлянды и носиться по лабиринту из старых простыней.
Тогда же, глядя на детвору, бегающую с цветами и стелющимися по воздуху пестрыми лентами, у меня появилась идея и для собственного дня рождения.
Оставив ноутбук, я соскальзываю с кровати и выдвигаю средний ящик туалетного столика, предназначенный, по-моему, для носков или чего-то еще. У меня этот ящик выстелен бархатом, и в нем лежат цветочные короны с моего дня рождения. У Чави корона была из шелковых хризантем и походила на бахромчатый ободок, мамина представляла собой колючий, угловатый венок из лаванды, в котором она напоминала смуглокожую Деметру, а на мою пошли белые розы, тяжелые и в полном цвету, переплетенные синей лентой пяти различных оттенков. Корона и сейчас еще тяжелая, но уже слишком маленькая. В перерыве Чави гонялась за мной по лабиринту, и мы обе хохотали чуть ли не до упаду, а когда я выскочила из него, то попала в руки Джозефины, и та, схватив меня за руки, кружила и кружила, пока в нас обеих не врезалась с разбегу Чави. Мы так смеялись, что не могли подняться, и катались по земле, задыхаясь от смеха и счастья.
Я не хотела терять контакт с Джозефиной, но, наверное, мы обе знали, что это случится. И пусть для меня она была второй сестрой, между нами появилось пустое место с острыми, режущими до боли краями.
С маленькой, грозящей соскользнуть с макушки короной из роз я снова плюхаюсь на кровать и продолжаю читать.
Чави пишет о втором дне, когда папа устроил маме такую сцену из-за съеденного бургера, что она пошла и купила два хот-дога – просто назло ему. Тон меняется. Помню, как мы сидели с Джозефиной в тени, на расстеленном на траве одеяле, предпочтя его раскладным столикам и павильонам. Мы с Чави взяли за привычку съедать бургеры первыми, чтобы папа их не увидел. Как и мама, он не был религиозен и не соблюдал никаких предписаний, но чувствовал себя виноватым из-за этого. В отличие от мамы, принявшей открытый агностицизм с явным облегчением.
Читая записи Чави, припоминаю, как какой-то незнакомый мужчина, подойдя, спросил, не сестры ли мы. Я сидела у нее на коленях, и хотя была в свои почти двенадцать худышкой, еще не набравшей вес и только ждущей скачка роста, вопрос показался мне глупым. Да, конечно, Чави была темнее меня, но и я выглядела заметно темнее любого из наших белых соседей. Незнакомец был какой-то печальный. Не знаю, почему я так подумала, но это впечатление осталось в памяти. Да, он улыбался нам, но при этом выглядел грустным.
Спустя неделю, после завтрака в кафе по случаю Дня сестры, Чави снова упоминает его. Мы пошли тогда в кино – по воскресеньям там крутили черно-белую классику на больших экранах, – и, пока я была в туалете, Чави отправилась купить чего-нибудь сладкого. Вернулась она немного возбужденная, а когда я поинтересовалась, в чем дело, ответила, что какой-то придурок из их школы попросил у нее номер телефона.
Письменная версия, однако, отличалась от устной. Чави заметила то, чего не заметила я, – кто-то следил за нами в кафе. Когда я была в туалете, она подошла к нему и пригрозила пожаловаться полицейскому, если он не оставит нас в покое.
Он поблагодарил ее.
Чави пишет, что вся эта ситуация чертовски ее смутила, но он действительно поблагодарил ее, сказал, что она хорошая сестра, и сразу же вышел из кинотеатра.
Больше о нем не упоминается.
А через неделю ее не стало.
Вот же черт… Ничего больше я о нем не помню. Кроме того, что у него была сестра. Сама я о нем не писала, а после смерти Чави какое-то время только читала и перечитывала записи последних недель с ней. И даже теперь я перечитываю этот дневник чаще, чем какой-либо другой.
– Прия! – кричит снизу мама. – К нам Арчер!
Арчер, наверное, только-только приехал в Денвер, когда мы отправили эсэмэску Финни, и ему пришлось разворачиваться и катить назад.
Спускаюсь. Он стоит у крыльца, рядом с завернутыми в бумагу гиацинтами. Взглянув на меня, строит гримасу.
– Стерлинг просит сообщить ей, если я поведу себя неподобающим образом, – она сделает мне больно на следующем занятии в спортзале.
– Мне нравится Стерлинг.
– А мне жаль, что необходимость в такой защите возникла из-за меня.
– Почему?
Арчер отвечает не сразу и, опустившись на корточки, фотографирует нетронутые цветы.
– ФБР использует нераскрытые дела в учебных целях на занятиях в академии. Цель таких занятий – показать, что не каждое преступление раскрывается, – говорит он наконец. – Предполагается, что они учат нас прагматизму.
– А чему учат на самом деле?
– Знаете, я привык считать, что преступления остаются нераскрытыми только из-за недоработок и лености следователей. – Агент опускает цветы в пакет для вещественных улик, запечатывает его и подписывает, а выпрямившись, прислоняется к стене, показывая, что готов поговорить. – Я был самоуверенным идиотом. Мы в академии, бывало, хвастали, что за нами нераскрытых дел не останется.
– А потом узнали, что жизнь – штука грязная?
– Я вырос в небольшом городке в Южной Каролине, где гордостью нашей школы был генерал-конфедерат. Я считал, что знаю про жизнь все. Теперь же люди смотрят на меня – в костюме и со значком – и думают, что я чужой.
– И вы хотите доказать, что они не правы.
– Да, хочу. Но не могу пользоваться для этого другими людьми. Видя, под каким напряжением вы живете… Я поступил невероятно глупо, предположив, что тебе следует стать наживкой. Я многого не понимал и теперь искренне прошу извинения.
– Принято.
Арчер удивленно смотрит на меня.
– Если вы на самом деле хотите покаяться, могу передать вас маме; она лучше знает, чего требовать в таких ситуациях.
Он усмехается, стягивает неопреновые перчатки и сует их в карман.
– Ну, ты и вправду та еще штучка.
После отъезда Арчера отправляю Стерлинг эсэмэску:
В ответ получаю:
Грузовой контейнер установлен наконец в нужном маме месте, и она, освободившись, отправляется в Денвер – провести в офисе хотя бы несколько часов. До отъезда три недели, и маму, чтобы убедиться в ее готовности, вовсю загружают работой. Я, со своей стороны, тоже готовлюсь и теперь сажусь за урок.