Дороти Сейерс – Смерть по объявлению. Неприятности в клубе «Беллона» (страница 38)
Еще одного союзника мистер Толбой обрел в лице мистера Барроу, который не любил отдел текстовой рекламы в целом и по определению, потому что они, по его словам, были сборищем зазнаек, которые вечно вмешиваются в творчество художника и пытаются диктовать ему, как выстраивать визуальный ряд. Он признавал, что в принципе изображения должны иллюстрировать текст, но настаивал (не без оснований), что те из них, которые предлагают текстовики, часто бывают неосуществимы, а сочинители текстов напрасно обижаются из-за необходимых изменений, которые он вынужден вносить в их «эскизы». Кроме того, он был глубоко уязвлен репликой мистера Армстронга в его адрес, с ненужной точностью переданной ему мистером Инглби, которого он ненавидел. В сущности, он был на грани того, чтобы отказаться участвовать в матче вместе с Инглби.
— Нет-нет, послушайте! — вскричал мистер Толбой. — Вы не можете меня так подвести! Вы — лучший бэтсмен какой у меня есть.
— А разве нельзя исключить Инглби?
Предложение немало смутило мистера Толбоя, потому что на самом деле, каким бы хорошим и надежным бэтсменом ни был мистер Барроу, Инглби он сильно уступал. Мистер Толбой замялся.
— Не вижу причин, по которым мог бы это сделать. В прошлом году он принес шестьдесят три рана. Но вот что я вам скажу: я поставлю его четвертым, а вы будете открывать игру с кем-нибудь другим — например, с Пинчли. Готовы начать с Пинчли?
— Нельзя ставить Пинчли на открытие. Он — всего лишь добросовестный работяга.
— Ну а кого тогда?
Мистер Барроу со скорбным видом обозрел список.
— Слабая команда, Толбой. Это действительно лучшее, что вы смогли собрать?
— Боюсь, что так.
— Жаль, что вы повздорили со Смейлом и Макали-стером.
— Да, но теперь уже ничего не изменишь. Вам
— Я знаю, что надо сделать. Поставьте себя в пару со мной.
— Это никому не понравится. Все сочтут это нескромностью с моей стороны.
— Тогда Гарретта.
— Гарретта — отлично. С ним вы согласны играть первым?
— Полагаю, что должен.
— Это очень благородно с вашей стороны, мистер Барроу.
И мистер Толбой, выдохнув с облегчением, помчался прикреплять к доске объявлений обновленный список:
УЧАСТНИКИ МАТЧА С «БРАЗЕРХУД»:
1. м-р Барроу
2. м-р Гарретт
3. м-р Хэнкин
4. м-р Инглби
5. м-р Толбой (капитан)
6. м-р Пинчли
7. м-р Миллер
8. м-р Бизли
9. м-р Бредон
10. м-р Хаагедорн
11. м-р Уэддерберн
Он постоял минуту, весьма безнадежно взирая на список, потом вернулся к себе, взял большой лист бумаги формата 33,6 × 42 см и приготовился составить таблицу-смету для клиента на следующие три месяца, однако не мог сосредоточиться на цифрах. В конце концов он отодвинул таблицу в сторону и продолжал сидеть, тупо уставившись в окно на серые лондонские крыши.
— В чем дело, Толбой? — поинтересовался мистер Уэддерберн.
— Жизнь — настоящий ад, — ответил мистер Толбой и вдруг взорвался: — Господи! Как я ненавижу это прокля́тое место! Оно действует мне на нервы.
— Видимо, вам пора в отпуск, — благодушно сказал мистер Уэддерберн. — Как ваша жена?
— Она в порядке, — ответил мистер Толбой, — но мы не сможем никуда уехать до сентября.
— Это самое неприятное в жизни женатого мужчины, — заметил мистер Уэддерберн. — Кстати, вспомнил: вы уже что-нибудь сделали для журнала «Грудное вскармливание» в серию «Нутракс» для кормящих матерей»?
Мистер Толбой мысленно проклял всех кормящих матерей, набрал номер мистера Хэнкина по внутренней связи и скорбным голосом подал заявку на шесть четырехдюймовых макетов, посвященных этой вдохновляющей теме.
Глава 11
Непростительное вторжение на герцогский прием
Для лорда Питера Уимзи несколько недель жизни, проведенных в разгадывании Загадки железной лестницы, имели странно-фантастическое свойство, замеченное им уже в момент свершения событий и еще более ощутимое в ретроспективе. Сама работа, которой он — а точнее, туманное подобие его собственной личности, которое каждое утро появлялось в агентстве под именем Дэса Бредона, — там занимался, переносила его в сферу смутных платонических архетипов, имевших едва уловимое отношение к чему бы то ни было в реальной жизни. Здесь некие странные сущности вроде Бережливых жен, Мужчин с тонким вкусом, Разборчивых покупателей и Истинных знатоков, вечно молодые, вечно красивые, вечно добродетельные, хозяйственные и пытливые, сновали туда-сюда по своим сложным орбитам, сравнивая цены и качество, проводя контроль чистоты продукта, задавая нескромные вопросы о недугах друг друга, семейных расходах, кроватных пружинах, кремах для бритья, диетах, стирке белья и чистке обуви, бесконечно тратили, чтобы сэкономить, и экономили, чтобы тратить, вырезáли купоны и собирали картонные упаковки, удивляли мужей маргарином, а жен — патентованными стиральными машинами и пылесосами, с утра до вечера занимались стиркой, стряпней, уборкой, спасением детей от микробов, лиц от ветра и непогоды, зубов от кариеса, желудков от несварения, да еще и добавляли столько часов к суткам с помощью трудосберегающих приспособлений, что всегда оставался досуг, чтобы посетить кинотеатр, поваляться на пляже, устроить пикник с мясными консервами и консервированными фруктами и даже (принарядившись в такие-то и такие-то шелка, перчатки от Блэнка, обувь от Дэша, защитив кожу кремом от такой-то фирмы и вымыв волосы такими-то оздоравливающими шампунями) посетить сады Ранелага, Каусскую регату, главную трибуну Аскота, Монте-Карло и королевские покои.
Откуда, задавался вопросом Бредон, они берут деньги, чтобы тратить их так разнообразно и расточительно? И что случится, если эта адская пляска трат-сбережений вдруг остановится? Если все рекламные агентства в мире завтра закроются, продолжат ли люди все так же безостановочно покупать мыло, самокаты, есть больше яблок, давать своим детям все больше витаминов, потреблять все больше низко-шлаковых продуктов, молока, оливкового масла, слабительных средств, изучать иностранные языки с помощью пластинок, слушать все новых виртуозов-исполнителей по радио, делать очередной ремонт в доме, освежаться безалкогольными напитками, готовить все больше новых аппетитных блюд, позволяя себе пусть небольшой дополнительный комфорт, который для них так много значит? Или вся эта отчаянная карусель замедлит свое вращение и выдохшаяся публика вернется к примитивной еде и зарастет грязью? Он не знал. Как все богатые люди, он никогда прежде не обращал внимания на рекламу и не отдавал себе отчета в невероятной коммерческой важности относительно небогатого населения.
Не для богатых, которые покупают только то, что им нужно, и тогда, когда хотят, была создана эта обширная супериндустрия, а для того, чтобы завлекать, заманивать тех, кто жаждет роскоши, им недоступной, и праздности, в которой им навсегда отказано, заставлять их тратить тяжким трудом заработанные скудные средства на то, что может дать им, пусть всего на миг, иллюзию роскоши и праздности. Это была фантасмагория: город Судного дня; Вавилонская башня грубых форм и красок, вздымающаяся к суровому кобальтовому небу и раскачивающаяся над бездной банкротства; аристофановский Город птиц[47], населенный жалкими призраками от Бережливой домохозяйки, насыщающей семью Большой трапезой за четыре пенса с помощью «Масляных горошин в маргарине» от фирмы «Дэйрифилдс», до Машинистки, завоевывающей благосклонность Прекрасного принца интенсивным применением крема для лица «Магнолия» от «Маггинс».
Посреди этих фантомов Дэс Бредон, исписавший своим пером не одну кипу офисной бумаги, сам был фантомом, выплывающим из океана нелепой изматывающей работы в еще более фантастическую среду людей, чьи устремления, соперничество и образ мыслей были ему чужды и не имели ничего общего с его реальным жизненным опытом. И даже когда стрелка настенных часов делала долгожданный скачок к половине шестого, он не возвращался в реальный мир, потому что иллюзорный мистер Бредон, растворяясь, превращался в еще более иллюзорного Арлекина из чьих-то наркотических видений, в фигуру еще более грубо-прихотливую, нежели любая из тех, что позировали на рекламных картинках «Морнинг стар», в нечто бесплотное и абсурдное, в глашатая затхлых клише, выкрикивающего их в неразборчивые уши безмозглых потребителей. Он не мог освободиться от такого отвратительного обезличивания, поскольку при звуке его подлинного имени или виде его лица без маски все двери в этом городе грез немедленно захлопнулись бы перед ним.
Впрочем, от одного навязчивого беспокойства Дайана де Момери в порыве необъяснимого озарения его освободила. Она больше его не желала. Он даже думал, что теперь она его немного побаивалась; тем не менее при первом звуке его свистульки она выходила, садилась в его большой черный «даймлер» и ехала с ним куда глаза глядят час за часом, пока ночь не сменялась рассветом. Он иногда задавался вопросом: а верит ли она вообще в реальность его существования? Она обращалась с ним так, словно он был ненавистным, но завораживающим персонажем ее порожденных гашишем видений. Теперь он опасался, как бы психическая неуравновешенность не подтолкнула ее к краю, за которым маячило самоубийство. Однажды она спросила его, кто он и чего хочет, и он сказал ей до известной степени чистую правду: