Дороти Макардл – Тайна «Утеса» (страница 20)
Сейчас я уже в состоянии вспомнить это происшествие, но тогда, проснувшись утром, сомневался, не сон ли все. Стоя у окна, я глядел, как разгорается утро, перебирал в уме то, что испытал ночью, и сам себе не верил. Сегодняшний день слился со вчерашним, и разделявшая их ночь казалась всего лишь сном. Мне хотелось думать только о наших друзьях, о том, сколько удовольствий нам предстоит здесь, о работе, которую я непременно осуществлю. Мы хорошо начали нашу жизнь в «Утесе». Новоселье удалось на славу. Жаль, что Стелла не могла остаться до конца. Ей понравился бы спектакль, разыгранный Уэнди. А Уэнди просто маленькая ведьма.
Пока я принимал ванну, меня осенила идея, настолько увлекательная, что я и не заметил, как вода в ванне постепенно совсем остыла. Из вчерашней шутки Уэнди о том, что в какой-то ее прежней жизни она была разбойницей — можно сделать пьесу, и напишу эту пьесу я! Конечно, не о перевоплощениях, нет! Боже упаси! О наследственной склонности, об одержимости, о неуправляемой, ненасытной потребности наблюдать, как люди слепо устремляются навстречу гибели, о страстях поистине мужского размаха, снедающих хрупкую нервную девушку Пьеса будет не про Лорелею, не про Сирену — в ней впервые движущей и влекущей силой окажется совсем не секс. Это будет рассказ об игре ради самой игры. Пьеса о психологии преступления, мелодрама, основанная на свойствах характера; закрученный, захватывающий сюжет из реальной жизни. Такую пьесу ждут в Бристоле, да и в Лондоне тоже. Впервые Питер высказал разумное суждение. Видно, и Макс говорил о том же, когда предсказал, что я должен заняться чем-то «творческим». Ведь к этому меня влекло все: и жадное «глотание» рецензируемых пьес, и мои критические статьи о них, и мое страстное, с самого детства, увлечение театром. А книга о цензуре подождет.
Я отправился на кухню и потребовал незамедлительно подать мне обильный завтрак; Лиззи была в отличном настроении и сразу же принялась жарить картошку с беконом и сосисками.
— Вот это новоселье, так новоселье, — сказала она удовлетворенно. — Вы когда-нибудь видели такой беспорядок в гостиной? Я в кухне с семи прибираю. Завтракайте здесь, в чистоте, а я пока пойду там разгребать. К тому времени, как все встанут, я уже наведу порядок. Может, — продолжала она вкрадчиво, — когда вы позавтракаете, вы и мисс Памеле завтрак отнесете?
— Могу, но она сама сойдет вниз, ведь у нас гости.
Я понимал, что Памела обязательно спустится, чтобы скрыть от Лиззи перестановки, которые мы произвели наверху.
— Может, и спустится, — настаивала Лиззи, — но ей бы надо отдохнуть.
— Слушаюсь, мадам, так и быть, отнесу, идите, спокойно наводите блеск в гостиной.
Позавтракав, я покорно сварил за четыре минуты яйцо, приготовил чай и гренки и пошел с подносом наверх, а по пятам за мной следовал Виски. Красноречиво помахивая хвостом, он выражал свое неудовольствие. По утрам он привык навещать Памелу, чтобы выпросить у нее верхушку яйца, и считал, что относить поднос должна Лиззи, к тому же его возмущало, что поднос был доставлен не в комнату Памелы, а в мою.
Памела плескалась в ванне, я поставил поднос на столик возле кровати и пошел к себе в кабинет, чтобы застелить диван. Когда Памела вернулась в комнату, она испуганно вскрикнула:
— Лиззи подымалась сюда!
— Все в порядке. «Я это совершил один»13, — сообщил я ей через дверь.
— Зайди, пожалуйста, поговорить.
Памела снова легла, возле нее, мурлыча, пристроился Виски, на коленях у нее стоял поднос.
— Хочешь закурить? Яйцо превосходно сварено Спасибо тебе. Я прекрасно спала. А ты?
— Часть ночи. — Я уселся на подоконник, зажег трубку, затянулся и задумался. Нет, скрывать я не имею права. И я сказал: — Считаю своим долгом сообщить тебе, что сегодня меня «беспокоили».
— Родди!
— Да. Я слышал стоны и видел свет.
Памела слегка побледнела, но глаза у нее загорелись:
— Свет? Где?
— В детской.
Она медленно проговорила:
— Ты помнишь, что Стелла рассказывала про свой сон?
— Помню. Я спустился вниз. Там ничего не было.
— А как ты себя чувствовал?
— Немного взволновался.
Она пристально посмотрела на меня.
— Ты что-то скрываешь.
— Мне было ужасно холодно, до дурноты — признался я.
— Холодно? И все?
— Больше ничего.
— Ну я страшно рада, что ты тоже слышал.
— Могу тебя понять.
— Только теперь мне делается жутко.
— А ты не пугайся. Мы к этому привыкнем, ко всему привыкают. Сегодня роскошное утро. Давай плюнем на все это. До середины дня будет отлив, а Макс и Джудит раньше двух не уедут. Что, если устроить ранний ленч на пляже?
Разглядывая остатки вчерашнего пира, в изобилии разложенные перед нами на песке — салаты, бисквиты, сливки, пирожные и сандвичи, — Макс с громким вздохом посетовал, что ему не девять лет. Он уже прогулялся и принес нам добрую весть: пожалуй, он приедет сюда осенью, будет писать окрестности.
— Великолепно! — сказала Памела. — Надеюсь, — добавила она, — к тому времени мы сможем предложить вам комнату, в которой вас ничто не будет беспокоить.
Но Макс сказал, что ему лучше остановиться в «Золотой лани».
— Когда я работаю, я плохой гость, — добавил он.
— А я не успокоюсь, — тихо сказала Джудит, — пока не переночую в мастерской.
Наступило молчание. Здесь, в бухте, под прикрытием скал было очень жарко. Море блестело, в воздухе дрожало марево. Макс в белой фланели, ярко-зеленый халат Джудит, небесно-голубой купальник Памелы, тарелки и стаканы, расставленные на цветочной скатерти, — все это составляло удивительно живописную картину. Мне хотелось рассказать, что произошло со мной перед рассветом, но сейчас, здесь, ночные события казались невероятными. Довольно осторожно я сообщил им обо всем, что слышал и видел, но ничего не сказал о том, как себя чувствовал. Джудит и Макс встревожились и расстроились. Я даже пожалел, что заговорил об этом. Наступило напряженное, тягостное молчание, потом Макс озабоченно сказал:
— Хотел бы я знать, что можно сделать?
— Запереть мастерскую и выкинуть это все из головы, — ответил я.
Памела возразила:
— Я не могу.
— Ты ведь уже начинаешь привыкать. Ты же научилась спать под потусторонние вздохи, — напомнил я ей.
— Но этот плач может повториться в любую ночь, Родди, а он такой безутешный!
— Хорошо, — сказал я. — Что ты предлагаешь?
— Я бы хотела дознаться, в чем дело, кто плачет и почему. Почему чья-то душа горюет и не может успокоиться?
Откровенно говоря, меня не интересовал этот разговор, мысленно я уже весь ушел в свою пьесу, а частица моей души негодовала, что с нами нет Стеллы. Я ответил, не задумываясь:
— Жаждет отмщения — вот классическая причина.
Макс с сомнением посмотрел на меня.
— То, как действует атмосфера в мастерской, не дает оснований думать о мести.
Памела наморщила лоб, она старательно счищала песок с завитой розовой раковины:
— Если бы можно было узнать, чем эту душу успокоить…
Макс спросил:
— А вы догадываетесь, кто бы это мог быть? Мы с Памелой переглянулись, но не ответили.
Наверно, мы подумали об одном и том же, и нам обоим не захотелось называть имена.
До этого момента Джудит молчала, теперь она задумчиво произнесла:
— Обязательно ли считать, что вас беспокоит неприкаянный призрак? Может быть, все дело в прошлом этого дома? Ведь есть какая-то теория, что сильные чувства могут пропитать собой материю, внедриться в полы и стены, а затем воздействовать на чувствительного, восприимчивого человека. Нельзя ли этим объяснить то, что произошло со мной, да и с Родериком тоже?
— Но нам-то что прикажете делать с этими прошлыми бедами? — спросил я.
Джудит улыбнулась:
— Просто жить в доме, как вы живете.
Я согласился:
— Ладно, попробуем!