Доротея Варм – Цена Софии (страница 3)
– Ты не сделаешь этого.
– Сделаю.
– Нет.
– Проверим?
Друг промолчал, а я улыбнулась.
***
По дороге на работу мы, как обычно, заехали за кофе. Ради этого приходится чуть свернуть с привычного маршрута, пересечь невидимую границу «Полей» и подняться по гладкой, будто вылизанной ветром дороге на территорию «Элизиума».
Мы не виноваты, что в городе Вестер-Бей самый вкусный кофе варят именно там – густой, тёмный, с горьковатым ароматом какао и карамели, который на мгновение заставляет забыть, в каком месте ты живёшь.
Наш мегаполис почти ничем не отличался от других больших городов – стекло, бетон, рекламные голограммы и бесконечные потоки машин. Разве что названия районов сбивали приезжих с толку.
Но к этому быстро привыкаешь, когда каждый день видишь за горизонтом огромное поле, где колышется под ветром бледный цветок – асфодель.
Он растёт плотным ковром, словно призрак лета, и именно из-за него равнину прозвали «Полями Асфоделей».
Вестер-Бей расположен на холме, и город словно выстроен по закону притяжения – чем выше поднимаешься, тем легче дышится.
На самой вершине раскинулся богатый район – «Элизиум». Белоснежные фасады домов отражают солнце так ярко, что иногда кажется, будто они светятся изнутри. Улицы там широкие и тихие, воздух пахнет дорогими духами и свежескошенной травой. Люди улыбаются слишком правильно, слишком уверенно, будто уже родились победителями.
Спускаясь с вершины, попадаешь на равнину – сердце города. Здесь живёт большинство. Здесь шумно, многолюдно, здесь смеются, влюбляются, торгуются и спорят.
Кафе, кинотеатры, рынки, яркие вывески – жизнь кипит.
В самом центре «Полей» возвышается здание администрации, где заседает совет «Первых» – три семьи: Макалистеры, Филипс и Тилл. Потомки основателей. Хранители порядка. По крайней мере, так они себя называют.
Каждая семья отвечает за свою часть благоустройства, и все вместе они поддерживают идеальный фасад города.
А внизу, почти под холмом, там, куда солнце заглядывает редко и неохотно, начинается «Подземка».
Трейлерные парки, облупленные стены, ржавые лестницы, выбитые окна многоэтажек. Лес подступает вплотную, густой и тёмный, и по утрам оттуда тянет сыростью.
Здесь живут те, кто «не заслужил». Так, по крайней мере, говорит совет, ведь их главный принцип: «Каждый имеет то, что заслуживает».
Послушание. Учёба. Труд. И, возможно, однажды – дорога наверх.
Ложь.
Город построен на неравенстве так же прочно, как на бетоне. Те, кто родился в «Подземке», почти никогда не поднимаются выше «Полей». А те, кто живёт в «Элизиуме», делают всё, чтобы так и оставалось.
Вместо помощи – правила.
Вместо поддержки – проверки.
Вместо справедливости – красивые речи.
Иногда, стоя с бумажным стаканом кофе на ветреной улице «Элизиума», я смотрю вниз – на равнину и дальше, к тёмной кромке леса, где прячется «Подземка».
И понимаю: весь этот город пропитан лицемерием.
Но лично я не собираюсь гнить у подножия чужого холма.
Я уеду из Вестер-Бей, как только у меня появятся деньги, чтобы начать новую жизнь.
И поможет мне в этом «Царство Аида».
Глава 2
В приёмной пахло стерильностью и чем-то едва уловимо сладким – возможно, лавандой, призванной успокаивать тех, кто приходит сюда с расшатанными нервами. Я сидел напротив двери с матовым стеклом и пытался не строить догадок. По телефону врач сказал слишком мало. А я не из тех, кто додумывает недосказанное – особенно когда речь идёт о матери.
Когда меня пригласили в кабинет, я отметил, как ровно тикают часы на стене. Слишком громко. Слишком отчётливо.
– Здравствуйте, мистер Хенсон. Простите, что отвлёк вас от дел, но у меня хорошие новости. Такие вещи не обсуждают по телефону.
Только после этих слов я понял, что всё это время держал дыхание. Лёгкие наполнились воздухом медленно, осторожно.
– Рад это слышать, доктор, – ответил я, пожимая ему руку.
Он говорил спокойно, размеренно, как человек, привыкший сообщать хрупкие истины.
– Вы поступили правильно, отправив вашу мать к специалистам за границу. Сейчас я лишь поддерживаю её состояние. И должен сказать – прогресс очевиден. С момента возвращения домой ей становится лучше с каждым днём.
Я кивнул. Внутри что-то ослабло, будто туго затянутый узел наконец поддался.
– На последнем приёме она много рассказывала о вас и вашей сестре. Очень живо. О доме. О книгах. Даже о телешоу, которые её увлекли. Это уже совсем другой человек. Конечно, антидепрессанты сыграли свою роль, но ваше участие… – он чуть наклонил голову, – оно оказалось решающим. Теперь мы переводим её на курсовой приём препаратов. Больше прогулок, больше увлечений. Ей пора заново учиться жить.
Слова звучали обнадёживающе, но я привык мыслить иначе.
– Депрессия может вернуться? Панические атаки – в прежнем виде?
Он на секунду отвёл взгляд, подбирая формулировку.
– Никто не застрахован. Но сейчас у неё есть опора. Раньше её мир держался на муже и бизнесе… когда всё это рухнуло – она не справилась. – Он мягко сгладил паузу. – Теперь приоритеты другие. Я буду наблюдать её. Мы продолжим консультации. Думаю, всё получится.
Я поднялся.
– Спасибо, доктор. Я вас услышал.
Мы ещё обсудили схему терапии – названия препаратов, дозировки, возможные побочные эффекты. Я слушал внимательно, фиксируя каждую деталь. Если что-то и угрожало нашей семье, я предпочитал встречать это подготовленным.
***
На улице воздух показался холоднее, чем ожидалось. Я достал телефон – хотел сразу набрать сестре, поделиться новостями. И только тогда понял, что не говорил ей о визите к мистеру Дефору. Не хотелось снова поднимать тревогу, если всё оказалось хорошо.
Я убрал телефон в карман и направился к машине.
Звонок.
Незнакомый номер.
Я едва заметно поморщился и принял вызов.
– Слушаю.
– Здравствуйте, это Ренальд Хенсон?
– Верно. А вы?..
Голос был женский, чёткий, без интонаций.
– Я секретарь мистера Роуда. Он хотел бы пригласить вас на деловой ужин.
Я остановился. Имя прозвучало слишком весомо.
– Почему вы не связались с моим секретарём?
– Мы связались. Нам сообщили, что ваш график расписан на месяц вперёд. Однако мистер Роуд настаивает на встрече в ближайшее время.
Я продолжил идти к автомобилю, мысленно пролистывая расписание. Я не любил, когда на меня давили – даже если это делал человек масштаба Бенджамина Роуда.