Донна Леон – Кража в Венеции (страница 19)
Брунетти спросил:
– Как думаешь, она захочет со мной поговорить?
– Элизабета?
– Да.
– Думаю, захочет. Как я уже сказала, ты для нее – один из нас. И ты ей симпатичен. – И, уже вставляя ключ в замок входной двери, по привычке добавила: – Мне так кажется!
На следующее утро Брунетти подождал до половины одиннадцатого, прежде чем набрать номер контессы, полученный от Паолы. Благодаря этому у него появилось время на то, чтобы пролистать
Он позвонил графине на
– Контесса, – начал комиссар, – это Гвидо Брунетти, муж Паолы Фальер.
– Я узнала вас по вашей фамилии, комиссарио.
Это была шутка, а не признак раздражения.
– Для меня это комплимент, контесса, – сказал Брунетти. – Мы с вами не так уж много общались за ужином у моих тестя и тещи.
– Я всегда об этом сожалела. – Если у графини и сохранился сицилийский акцент, то легчайший, едва уловимый.
– Тогда, может, мы побеседуем сегодня, если у вас есть время? – Брунетти решил, что с этой женщиной лучше говорить прямо.
– О чем? – спросила она, заставив его вспомнить дотторессу Фаббиани и то, как она не желала признаваться, кто их патронесса.
– О библиотеке Мерула, – ответил он.
Последовала долгая пауза.
– Дотторесса Фаббиани рассказала о том, как мое имя связано с ее библиотекой? – наконец спросила графиня.
– Боюсь, у нее не было выбора, контесса.
– У человека всегда есть выбор! – моментально возразила его собеседница.
– Возможно, он не так уж широк, когда ты разговариваешь с полицейским? – мягко отозвался Брунетти.
– К несчастью, вы правы. – Было ясно, что эта мысль не обрадовала графиню. – Вы собираете информацию по конкретному делу? – спросила она и тут же добавила: – Хотя не представляю, чем я могу вам помочь.
– Мне хотелось бы поговорить с вами о книгах, контесса. Я мало что о них знаю.
– Но мы с вами уже говорили о книгах, комиссарио!
Это прозвучало так неискренне, что он засмеялся.
– Я хотел сказать, о старинных книгах.
– О тех, которые чаще крадут?
– В данном случае они уже украдены, – рискнул заметить Брунетти.
– И вы ведете расследование, я правильно понимаю?
– Да.
– Тогда вам лучше навестить меня, и мы сможем это обсудить.
Он знал, где находится ее палаццо: часто ходил мимо, когда учился в средней школе, да и с Паолой они иногда бывали в этом районе, когда длинным путем возвращались домой из ресторана
Решетки со временем поржавели, из-за чего на фасадной стене появились длинные темные потеки. Они напоминали Брунетти признаки обветшалости, виденные им на фасаде дома Франчини.
Комиссар переложил портфель в левую руку и нажал на кнопку дверного звонка. Вскоре ему открыла темнокожая женщина в белом переднике, возможно, таитянка или филиппинка.
– Синьор Брунетти? – спросила она.
Когда он подтвердил, прислуга изобразила нечто, что в прежние времена назвали бы книксеном. Брунетти подавил улыбку. Женщина пропустила его в дом, сказав, что контесса ждет, и комиссар оказался в просторном
Чтобы закрыть дверь, служанке пришлось приложить немалые усилия, после чего она сопроводила Брунетти через вестибюль к лестнице, ведущей на второй этаж. Дверь наверху была из цельного массива орехового дерева, с резным рисунком в виде квадратов, в центре каждого – резная же распустившаяся роза. Дверная ручка была латунная, в форме львиной лапы.
За этой дверью начинался центральный коридор без окон, по которому они прошли в просторную гостиную с видом на
Комиссар понятия не имел, сколько придется ждать, и все же ему не хотелось, чтобы контесса застала его сидящим. Он подошел к картине, висевшей слева от него – большой охотничьей сцене: гончие повалили вепря; при этом пара собак отбилась от своры, чтобы поваляться на земле. Один громадный датский дог терзал кабана за ухо, другой крепко сжимал зубами его заднюю ногу. По стилю это было похоже на натюрморт, виденный Брунетти в рабочем кабинете у тестя, то есть это мог быть прославленный Снейдерс[81], но даже если и так, картина все равно ему не понравилась.
Сквозь окна проникали скупые солнечные лучи, и на стене, которая была освещена лучше всего, висело шесть мужских и женских портретов. Брунетти отметил некоторое сходство между вепрем и одним из мужчин; лицо второго напоминало морду пса, терзавшего вепря за заднюю ногу. Интересно, это семейные портреты?
Его раздумья нарушило появление контессы Морозини-Альбани. На ней был простой серый свитер и более темная шерстяная юбка длиной чуть ниже колен. Кажется, у контессы красивые ноги… Брунетти хватило быстрого взгляда, чтобы еще раз в этом убедиться. Из украшений на ней было множество тонких золотых цепочек «манин»[82]. Мать Брунетти и ее подруги мечтали иметь хотя бы одну такую цепочку, а на контессе их сейчас было около тридцати.
Комиссар знал, что эта женщина на два года старше его тещи, но это не мешало контессе Морозини-Альбани выглядеть лет на десять моложе своего возраста. Кожа у нее была гладкая и чистая, и при взгляде на нее появлялись ассоциации со сливками и розами. Брунетти мысленно одернул себя – что за неуместная романтика?
Контесса торопливо прошла через зал, чтобы поздороваться, и, похоже, нисколько не удивилась, когда Брунетти склонился, чтобы поцеловать протянутую ему руку. Подведя гостя к стулу, графиня спросила:
– Могу я предложить вам кофе, комиссарио?
– Очень мило с вашей стороны, контесса, но по пути сюда я успел зайти в кофейню. Достаточно того, что вы любезно согласились встретиться со мной.
Брунетти подождал, пока она опустится на стул напротив, и только потом сел сам. Контесса держалась очень прямо, но при этом так естественно и изящно, что даже мысль о том, что ее спина может соприкоснуться со спинкой стула, казалась кощунством. Профиль графини – комиссар осознал это впервые с тех пор, как они познакомились, – был идеален, с прямым носом и высоким лбом, каким-то необъяснимым образом свидетельствовавшими об оптимизме и энергичности контессы. Карие глаза, настолько темные, насколько это вообще возможно, контрастировали с бледным лицом и казались еще больше.
Свой портфель Брунетти поставил на пол.
– Хочу поблагодарить вас за то, что нашли для меня время, контесса. Я это ценю, – сказал он.
– Книги, которые некогда принадлежали мне, испорчены и украдены, и вы пытаетесь разыскать злоумышленника. Ни о какой особенной любезности с моей стороны не может быть и речи. – Она улыбнулась, смягчая свою ремарку.
Не совсем понимая, упрекнули его или поблагодарили, Брунетти сказал:
– Боюсь показаться чрезмерно меркантильным, но я пришел, чтобы поговорить о понесенном библиотекой финансовом ущербе и, если вы не слишком ограничены во времени, узнать больше об этих книгах. По словам дотторессы Фаббиани, вы весьма в этом сведущи.
По лицу контессы скользнула тень удивления.
– Дотторесса преувеличивает, – произнесла она и добавила, уже уверенно и спокойно: – Но мне все равно очень приятно.
– Она сказала, что у вас особое чутье на книги, – проговорил комиссар. Графиня Морозини-Альбани улыбнулась и вскинула руку, словно желая оттолкнуть от себя этот комплимент. Брунетти продолжал: – Я знаю о книгах очень мало – по крайней мере этого класса. То есть я понимаю мотивы кражи, но почему выбраны именно эти издания и какая их дальнейшая судьба, мне неясно. Где могут быть проданы отдельные страницы? Какова их ценность?
– Жаль, что мы никогда не обсуждали эти темы за ужином в доме Донателлы, – сказала контесса.
– Бывая там, я стараюсь вести себя как муж Паолы, а не как полицейский.
– Но сегодня вы пришли ко мне как полицейский?
– Да, – ответил Брунетти, открывая портфель и вынимая блокнот и ручку. – Одна из украденных книг, – начал он, – была когда-то подарена вами библиотеке. Дотторесса Фаббиани говорит, что это Рамузио, но я понятия не имею о ее ценности.
– Почему это так важно? – спросила графиня.
– Благодаря этому я смогу понять, насколько серьезно совершенное преступление, – пояснил Брунетти.
– Вопрос не в серьезности, – строго сказала контесса. – Это редкая и прекрасная книга!
Брунетти качнул головой, стряхивая замешательство.
– Боюсь, я подхожу к делу несколько иначе, контесса. Я – полицейский. Стоимость книги повлияет на то, как это преступление будет классифицировано.