Донна Леон – Искушение прощением (страница 37)
– И если не мы настоящие венецианцы, то кто же тогда? – спросил Гвидо вслух, к немалому изумлению женщины, с которой они как раз поравнялись на
За мостом Академии он повернул направо, потом налево и зашел в первую же угловую аптеку. За прилавком стояла его одноклассница и первая
– Смотрите, кто к нам пришел! – воскликнула Беатриче, обращаясь, очевидно, к тому же невидимому собеседнику, что и он сам на площади пять минут назад.
Она вышла из-за прилавка, и они расцеловались – счастливые в супружестве мужчина и женщина, которые лет тридцать назад думали, что их счастье будет общим. Глядя на ее лицо, за морщинками в уголках глаз и рта Гвидо видел сладко пахнущую девочку, которая в первый же день в liceo села рядом с ним на уроке истории.
– Все охотишься на плохих парней? – Этот вопрос стал у нее уже шаблонным.
– А ты все торгуешь наркотиками? – У Брунетти имелся на него шаблонный ответ. – Может, пойдем выпьем кофе? – спросил он, зная, что, проработав много лет в этой аптеке, она могла распоряжаться своим временем, как хотела.
– Не могу, Гвидо. Лючилла болеет, и мне сейчас помогает лишь девочка, которая не умеет читать рецепты. – Беатриче посмотрела по сторонам. – Но мы можем поговорить здесь, пока никого нет.
Время от времени она делилась с ним тем, что знала о жителях района, в том числе и о клиентах своей аптеки. Что не обсуждалось никогда – медицинская и любая другая конфиденциальная информация. Лишь раз или два Беатриче пересказала Брунетти местные сплетни, и то после заверений в том, что эти сведения очень ему нужны.
– Кто тебя интересует на этот раз? – спросила она с непосредственностью старой знакомой и, когда он удивился такой прямоте, улыбнулась: – Гвидо, я вижу охотничий блеск у тебя в глазах! Его ни с чем не спутаешь.
Брунетти улыбнулся в ответ и не стал возражать.
– Дотторе Донато, твой коллега.
Беатриче открыла рот от удивления.
– О господи! – выдохнула она. – Он-то чем тебя заинтересовал?
– Его имя всплыло в одном деле, и мне хотелось бы узнать о нем больше. Может, мне и не придется тратить время, раскапывая что-то еще.
Возможно, это и была полуправда, но точно не обман.
– Откуда ты о нем узнал? – спросила Беатриче.
– Из разговора, – ответил Гвидо.
Беатриче засмеялась.
– Еще немного – и ты откажешься назвать мне имя своей жены! – проговорила она и снова расхохоталась, уже над собственной шуткой.
Брунетти сжал губы и вскинул брови, испытывая нечто очень близкое к… смущению.
– Ладно, Беатриче. Я действительно предпочел бы об этом не рассказывать. Все, что мне нужно, – понять, что этот дотторе Донато собой представляет. В общих чертах.
– Ну, хотя бы намекни, – попросила она.
Сначала он подумал, что Беатриче шутит, но потом отдал должное ее здравомыслию. К чему ей рассказывать о сексуальных предпочтениях Донато, если окажется, что его дети замешаны в деле об угоне машин на материке? Или он бьет жену… Или жена бьет его…
Гвидо пришлось как следует поискать нужные слова.
– Способен ли он нарушить правила, чтобы заработать больше?
В аптеку вошла женщина, которая была примерно их ровесницей. Беатриче вернулась за прилавок и спросила, чем может быть полезна. Женщина оглянулась на Брунетти, и тот сосредоточился на бутылке шампуня, про себя удивляясь тому, сколько в нем ингредиентов и зачем они все нужны.
Женщины какое-то время переговаривались вполголоса, потом Беатриче вернулась из подсобки с четырьмя картонными коробочками. Она сняла с каждой из них специальную наклейку и переклеила на предоставленный покупательницей рецепт. Потом провела лекарства через кассу посредством сенсорного сканера, сложила все в пластиковый пакет и получила банкноту в двадцать евро. Вернула покупательнице сдачу и чек, поблагодарила и пожелала ей приятного вечера.
Когда женщина ушла, Беатриче приблизилась к все еще стоявшему перед витриной Брунетти.
– Дотторе Донато – один из самых уважаемых фармацевтов города, Гвидо. Когда-то он даже был президентом Ordine dei Farmacisti[60].
Комиссар выжидал. Беатриче тоже не спешила продолжать.
– А теперь расскажи мне то, что тебе не хочется рассказывать! – попросил Брунетти.
Молчание.
– Беатриче, пожалуйста! Это может быть очень важно.
И это тоже не было ложью, и все-таки ему было неловко произносить это вслух.
– Думаю, кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно. – Беатриче повернулась к витрине с лекарствами от кашля. – Кто именно – не так уж важно.
Брунетти уже решил, что это все, но Беатриче вдруг улыбнулась и придвинулась ближе, словно вот-вот расскажет секрет:
– Зачем нарушать правила? Мы и так зарабатываем более чем достаточно.
– Можно я это запишу, а ты поставишь подпись? – спросил Гвидо.
– Господи, конечно нет! – воскликнула она, вскидывая руки в притворном ужасе. – Как только это станет известно, меня исключат из Корпорации!
– Приятно слышать, что хоть кто-то из вас это признает, – внезапно став серьезным, сказал Брунетти.
– Мы все имеем слишком много, Гвидо. Не только провизоры. Все мы. Слишком много денег, слишком много вещей. И постоянно недовольны тем, что у нас есть.
Брунетти взглянул на нее другими глазами и все не мог поверить, что не ослышался.
– Ты вправду так считаешь, Беатриче?
– Честное слово, – серьезно отозвалась она. – И я бы отказалась от всего этого, если бы могла. – Она внезапно улыбнулась. – Ну хорошо, от половины. От части – точно. – Ее улыбка стала шире. – Вот какая я лицемерка! Не верь ни единому моему слову.
– Но ты же это серьезно? – спросил комиссар. – По крайней мере, говоря это, ты так думала?
– Наверное, – неуверенно ответила она и после короткой паузы с яростью выпалила: – Да! Единственная проблема – я сразу же отказываюсь от своих намерений. И возвращаюсь к этой мысли каждый раз, когда вижу, сколько у нас с Роландо всего и сколько имеют наши дети. А потом забываю. – Она тряхнула волосами. – Будем считать, что я этого не говорила, ладно?
Брунетти помотал головой.
– Нет. Я хочу об этом помнить. Может, это и не лучшее, что я от тебя слышал, но в первой десятке уж точно.
Комиссар наклонился и поцеловал женщину в обе щеки, а затем быстро вышел на улицу. Не оглядываясь, потому что не хотел встречаться с Беатриче взглядом.
22
По дороге домой комиссар размышлял над словами Беатриче. «Кое-кто ответил бы на твой вопрос утвердительно». Как это интерпретировать? Наверное, она что-то слышала, но к обвинению ведь это не пришьешь? «Кое-кто» считает, что в собственных интересах дотторе Донато может нарушить правила… В юриспруденции это называется «показания с чужих слов» – своего рода лингвистическая алхимия, попытка преобразовать сплетни в нечто заслуживающее доверия.
В свое время Беатриче два года отучилась в университете на нотариуса и поразила своих друзей и родных (ее отец был нотариусом), перейдя на другой факультет –
Кстати о нотариусах… Брунетти вспомнилась нелепая сцена, имевшая место в тот день, когда они с Паолой купили новую квартиру, двадцать с лишним лет назад. При передаче банковского чека от покупателя продавцу нотариус вдруг вспомнил, что у него дела, и вышел в соседнюю комнату. Не успела за ним закрыться дверь, как Брунетти открыл портфель и извлек на свет божий пачки
Через некоторое время нотариус постучал и спросил из-за двери, управились они или нет. Они дружно крикнули: «Нет!», а продавец добавил: «Не входите!» – и нотариус подчинился этому распоряжению.
Когда сто миллионов лир были пересчитаны и перекочевали в другой портфель, Брунетти предъявил банковский чек на сумму, которая была на сто миллионов
Старые добрые
Брунетти задумался. Выходит, его собственные представления о фискальной честности несколько… противоречивы. По крайней мере, когда имеешь дело с государством. Он задержался на мосту, ведущем в Сан-Поло[63]. А ведь это идея! Что, если купоны – часть схемы, придуманной для того, чтобы обмануть государство, а не покупателя? И даже если покупатель что-то заподозрит, очень невелика вероятность – если такое вообще возможно! – что он побежит жаловаться. Возмущаются обычно, когда государство тебя надуло, а не когда твой сосед надул государство.
Такие темы не для семейного ужина, поэтому Брунетти с искренним интересом слушал похвалы, которые его дочь расточала в адрес учительницы истории, ведь та умеет заинтересовать учеников эпохой, которую они проходят, – сейчас это Ранняя Римская республика. Кьяра, кажется, впервые задумалась о том, насколько люди в то время отличались от нее сегодняшней.