Дональд Уэстлейк – Метод исключения (страница 1)

Дональд Уэстлейк

Метод исключения

Donald E. Westlake

THE AX

Печатается с разрешения литературного агентства

Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

Copyright © 1997 by Donald E. Westlake

© Лаврешина О. Г., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Посвящается моему отцу,

Альберту Джозефу Уэстлейку,

1896–1953

Старое суеверие о том, что художественная литература «порочна», без сомнения, вымерло в Англии, но дух его сохраняется в косых взглядах, брошенных на любую историю, которая не признает более или менее прямо, что она – всего лишь шутка. Даже самый веселый роман в какой-то степени ощущает тяжесть былого запрета, направленного против литературной легковесности: его шутливость не всегда удачно выдается за ортодоксальность. Хотя люди, возможно, и стыдятся в этом признаться, все еще бытует мнение, что произведение, которое в конечном счете является всего лишь вымыслом (ибо что же еще есть рассказ?), должно в какой-то степени извиняться – отрекаться от претензии реально изобразить жизнь. Разумеется, любой здравый и зоркий рассказ отказывается это делать, ибо быстро понимает, что терпимость, дарованная на таком условии, есть не что иное, как попытка задушить, замаскированная под щедрость. Старая евангелическая враждебность к романам, столь же явная, сколь и ограниченная, которая считала их немногим более полезными для нашей бессмертной души, чем театральные пьесы, была в действительности куда менее оскорбительной.

Единственная причина существования романа в том, что он пытается изобразить жизнь.

Если ты делаешь то, что считаешь правильным для всех вовлеченных сторон, с тобой все в порядке. Так что со мной все в порядке.

1

Я, собственно говоря, никогда раньше не убивал – не лишал жизни другого человека, не сводил к нулю чужое существование. Странное дело, но мне даже хотелось бы поговорить об этом с отцом, ведь у него был такой опыт, который в корпоративном мире мы назвали бы «профильной компетенцией»: он был пехотинцем во Второй мировой, участвовал в последнем марше по Франции в Германию в 44–45-м годах, стрелял в людей в темно-серой форме и наверняка ранил и, скорее всего, убил не одного. И, вспоминая потом, относился к этому совершенно спокойно.

Как вообще узнать заранее, способен ли на убийство? Вот в чем вопрос.

Разумеется, я не смог бы поговорить об этом с отцом, даже если бы он был жив. Но его уже нет: сказалось курение; рак легких настиг его в шестьдесят три года и прикончил столь же безжалостно, пусть и не столь эффективно, как сам отец – тех давних врагов в темно-серой форме.

Впрочем, вопрос не останется без ответа, не так ли? В этом, собственно, и загвоздка. Либо я смогу это сделать, либо нет. Если нет, значит, все приготовления, все замыслы, досье, которые я вел, деньги, которые потратил (и видит Бог, не мог себе этого позволить), – все это напрасно. И тогда можно все бросить: не давать больше объявлений, не строить планов, а просто позволить себе вернуться в стадо, которое бездумно бредет к большому темному сараю, где мычание наконец обрывается.

Ключевой момент настал сегодня. Три дня назад, в понедельник, я сказал Марджори, что на утро пятницы у меня назначена еще одна встреча – на этот раз на небольшом заводе в Гаррисберге, Пенсильвания, – и что я планирую в четверг доехать до Олбани, вылететь оттуда в Гаррисберг под вечер, переночевать в мотеле, добраться на такси до завода утром в пятницу, а после обеда вернуться в Олбани. Она выглядела немного встревоженной и спросила: «Это что же, нам придется переезжать? В Пенсильванию?»

«Если это станет нашей самой большой проблемой, – ответил я, – буду только рад».

Однако Марджори еще не понимает, насколько проблемы серьезны. Конечно, я делаю все возможное, чтобы скрыть масштабы катастрофы, так что не стоит ее винить: мне удается оградить ее от лишних тревог. И все же иногда я чувствую себя очень одиноким.

План должен сработать. Нужно выбраться из этой трясины, и как можно скорее. А это значит, лучше бы мне оказаться способным на убийство.

Люгер я положил в дорожную сумку, в тот же пластиковый пакет, что и черные туфли. Этот люгер когда-то принадлежал моему отцу – его единственный сувенир с войны, личное оружие, которое он забрал у мертвого немецкого офицера, застреленного ранее им самим или кем-то другим в строю. Отец извлек из люгера магазин, полный патронов, и перевез его в носке, а пистолет – в маленькой грязной наволочке, взятой из полуразрушенного дома где-то в разоренной Франции.

Насколько мне известно, отец ни разу не стрелял из этого пистолета. Для него это был просто трофей, версия скальпа, снятого с поверженного врага. Все стреляли во всех, а в конце концов остался только отец и забрал пистолет у одного из павших.

Я тоже никогда не стрелял из этого пистолета, да и из любого другого тоже. Он, честно говоря, пугал меня. Вполне возможно, что, если я вставлю магазин в рукоять и нажму на спуск, эта штука просто взорвется в руках. И все же это было оружие, причем единственное, к которому у меня был легкий доступ. Да и никаких записей о его существовании не нашлось бы, по крайней мере в Америке.

После смерти отца я спустил его старый сундук из комнаты в подвал. В том сундуке хранились его армейская форма, сложенный вещевой мешок и пачка приказов о переводе с места на место – подписанных в ту немыслимую эпоху, что завершилась до моего рождения. В ту эпоху, которую мне хочется считать проще и чище, чем наша. В ту эпоху, когда ты ясно знал, кто твой враг, и убивал именно его.

Люгер в наволочке лежал на дне сундука, под пахнущей затхлостью формой цвета хаки, обойма находилась на виду, уже не спрятанная в старом носке. Я нашел пистолет в тот день, когда принял решение, вынул его и принес вместе с магазином в свой «кабинет» – комнатку, которую мы раньше называли гостевой, пока я не стал постоянно работать из дома и мне не понадобилось место.

Я закрыл дверь, сел за маленький деревянный стол, купленный в прошлом году на распродаже у какого-то отчаявшегося домовладельца миль за десять отсюда, и принялся изучать пистолет. Он показался мне чистым и добротным, без ржавчины и явных повреждений. Взяв магазин – маленький металлический механизм, – я почувствовал неожиданную приятную тяжесть. Сзади была прорезь, в которой виднелись капсюли восьми патронов – каждый с круглым слепым глазком. Стоит ударному механизму пистолета коснуться этого глазка, и пуля отправится в свой первый и последний путь.

Неужели я смогу просто вставить магазин в пистолет, навести его на цель и нажать на спусковой крючок? Были ли тут какие-то риски? Опасаясь неизвестности, я поехал в ближайший книжный магазин (сетевой, в торговом центре), нашел и купил небольшой справочник по ручному огнестрельному оружию (еще одна трата!). В книге рекомендовалось смазать различные детали, что я и сделал с помощью универсального масла. Там же предлагалось попробовать «холостой спуск» – без патронов. Я так и поступил, и щелчок прозвучал властно и четко. Теперь у меня и вправду было оружие.

Благодаря книге я также понял, что пятидесятилетним патронам не стоит доверять, и научился разряжать и заряжать пистолет. Затем поехал в магазин спортивных товаров за пределами штата, в Массачусетс, где без всяких проблем приобрел небольшую, но увесистую коробку девятимиллиметровых и привез домой. Там я вложил восемь патронов в магазин, большим пальцем вдавливая каждый и преодолевая сопротивление пружины, а затем вставил магазин в открытую рукоять пистолета: щелк.

Пятьдесят лет этот инструмент пролежал в темноте, под бурой шерстью, завернутый во французскую наволочку, в ожидании своего часа. И вот он настал.

В прошлом месяце, в апреле, в один из солнечных будних дней я отправился на машине за тридцать с лишним миль на запад, через границу штата, в Нью-Йорк, и нашел заброшенное поле рядом с узкой извилистой асфальтированной дорогой. За полем темнел лесистый склон. Я припарковал машину на заросшей обочине и пошел через поле, неся тяжелый пистолет во внутреннем кармане ветровки.

Приблизившись к лесу, я оглянулся и не увидел на дороге ни одной машины. Тогда я достал люгер, направил его на ближайшее дерево и быстро, чтобы не дать себе времени испугаться, нажал на спуск, как было написано в книжке. Раздался выстрел.

Вот это ощущение! Я не ожидал отдачи – или не помнил, что читал о ней, – и не был готов к тому, как сильно люгер дернется вверх и назад, увлекая за собой руку; я едва не ударил себя этой штукой по лицу.

С другой стороны, звук оказался не таким громким, как я ожидал: не оглушительный грохот, но приглушенный хлопок, словно лопнула автомобильная шина.

Я, конечно, не попал в дерево, в которое целился, но зато задел соседнее: вырвалось крошечное облачко пыли, будто дерево вздохнуло. Второй раз, уже зная, что люгер исправен и не взорвется, я прицелился тщательнее, приняв стойку, которую рекомендовали в книжке: согнув колени, наклонив корпус вперед и удерживая пистолет в вытянутых руках, целясь вдоль ствола. На этот раз я попал точно в то место на дереве, куда и планировал.

Это было приятно, но впечатление немного смазалось тем, что я снова уделил слишком мало внимания отдаче. Люгер вырвался из рук и упал на землю. Я поднял его, тщательно протер и понял, что должен справиться с возникшей проблемой – если вообще собираюсь использовать эту чертову штуку. Например, вдруг мне придется выстрелить два раза подряд? Будет не очень хорошо, если пистолет окажется под ногами или, что хуже, направленным мне в лицо.