Дональд Миллер – Страшно близко. Как перестать притворяться и решиться на настоящую близость (страница 5)
Если задуматься, это гениальное правило. Большинство из нас носит свою работу как костюм, и в Onsite нам с самого начала не разрешили им пользоваться. Вся моя личность, включая искаженное чувство собственной значимости, основывалась преимущественно на том, что я писал книги.
Было пыткой не рассказывать людям, чем я занимаюсь. Я не осознавал, насколько часто я использовал свою работу как социальный костыль, пока этот «костыль» у меня не отобрали. Кажется, я нашел тысячу способов намекнуть, что считаю свою работу важной. Все время повторял: «Я сантехник, и на своей работе я испытываю большое давление». Я сделал все, чтобы подчеркнуть это, разве что не подмигивал. Не уверен, что в те моменты я производил приятное впечатление. Но в глубине души мне отчаянно хотелось рассказать о том, чем я занимаюсь, потому что я знал, что именно так смогу понравиться людям. Я знал, что люди сочтут меня важным. За неделю я осознал, насколько пристрастился к этой оболочке и насколько я уязвим без своего костюма.
Я спросил Билла, сможем ли мы когда-нибудь рассказать о нашей работе. Он ответил, что сможем – в последний день, прямо перед отъездом. Он понимал, что мы в любом случае захотим этим поделиться, но пытался сохранить чистоту в группе как можно дольше. Он также сказал, что ему становилось грустно, когда люди все-таки рассказывали о своей работе. В течение недели люди максимально сближаются, но как только раскрывается, что одни зарабатывают больше других, или что одни известнее других, все сразу делятся на категории. При этом он отметил, что не богатые отделяются от бедных. Люди, которым казалось, что они мало достигли в жизни, чувствовали себя неуверенно рядом с теми, кто чего-то добился. В идеальном мире Билла люди бы никогда не говорили, чем они занимаются. Он верил, что мы бы стали счастливее, если бы лишились возможности носить костюмы.
Любопытно, что за неделю терапии я начал развивать совершенно новую личность. Настолько сильным было мое желание быть кем-то.
Однажды вечером наша небольшая группа собралась, чтобы вместе расслабиться. К тому времени я искренне полюбил эту группу, и очень хотел, чтобы они тоже меня любили. Я привык чувствовать себя особенным, не таким как все, но никто в группе не думал, что я чем-то лучше остальных. И пусть это было правдой, зависимость от внимания есть зависимость от внимания. Но однажды я поймал удачу за хвост. Как-то вечером, когда мы играли в настольные игры в гостиной, я пошутил, и все засмеялись. Они смеялись так, будто пошутил профессиональный комик. Я вновь почувствовал тот знакомый кайф, который получаю, когда кто-то признает мою значимость. Они признали меня. Я выделялся. Я был особенным.
Так что я пошутил еще раз, потом еще, и все пошло как по маслу. Я удивился, насколько могу быть остроумным, когда мне это необходимо, насколько дерзким, если это поможет мне заполучить смех. Вся группа смеялась до колик в животе. Некоторые требовали, чтобы я признался, не комик ли я в реальной жизни. И я задумался, не упустил ли я свое призвание. Я представил, как после Onsite закончу с делами, а может и вовсе оставлю писательскую карьеру, чтобы стать стендап-комиком. Без шуток, настолько опьяняющим было их признание.
А знаете, кто не считает меня смешным? Бетси. Мне удалось ее рассмешить лишь пять раз за все время нашего знакомства, хотя я очень старался. Я становлюсь для нее смешным, только когда она выпьет. Я блистаю, когда она навеселе. В основном она видит в моем юморе защитный механизм, костюм, с которым ей приходится мириться, чтобы быть в отношениях с парнем, который сидит внутри.
Я как-то услышал, что жена и семья Уилла Феррелла[3] не считают его смешным. Это показалось мне прекрасным. Я был счастлив за него.
И все же иногда это пугает. Однажды мы с Бетси встретились с одним парнем, который ей раньше нравился, и она постоянно смеялась над его шутками. Казалось, будто в этой игре ему выпали все козыри. Я робел каждый раз, когда она смеялась. Какой-то туповатый скалолаз, который хотел стать тренером по фэнтези-футболу или кем-то вроде того. Ноль остроумия, но он рассмешил ее четыре раза, а мы даже не успели заказать ужин. Это убивало меня.
Но когда мы сели в машину в конце вечера, она прильнула к моему плечу и взяла меня за руку так, что я понял: ей очень нравился этот парень, но любила она меня. Когда мы ехали домой, она не отпускала мою руку и чувствовалось, насколько мы близки. Будто этот вечер прошел прекрасно и шутки другого парня казались смешными только потому, что все это время она была рядом со мной. И я был даже рад, что не развлекал ее. Кто-то этим вечером возвращался в гримерку и переживал по поводу своего выступления. А я просто ехал домой с девушкой.
Я начал спрашивать себя, какой была бы жизнь, если бы я перестал притворяться. Что, если достаточно просто быть собой, чтобы получить столь необходимую мне любовь?
Глава пятая
Три факта об отношениях от… озера
Вернемся в Эшвилл. Мы с Бетси провели отличные выходные. В городе я арендовал кабриолет, мы съездили в поместье Билтмор и покопались в книжном магазине Malaprop. Мы также побывали в новом ресторане Curate, где научили бармена готовить напиток из виски, вермута и апельсинового биттера. Ему так понравилось, что он захотел включить его в осеннее меню. Если окажетесь в Curate, попросите коктейль «Дон и Бетси».
Все остальное время мы бездельничали у озера, читали книгу нашей подруги Шоны Никвист «Хлеб и вино»[4] и фантазировали, как открыли бы гостиницу с ресторанчиком, где подавали бы все рецепты из книги Шоны. С Шоной все кажется проще: и брак, и семья, и паста.
Я бы соврал, если бы сказал, что наши выходные в горах дались мне легко. Я привык жить в Вашингтоне, где после свидания мог вернуться в свою квартиру, посидеть в одних трусах и посмотреть телевизор. В Эшвилле мы с Бетси никогда не расставались. Больше всего меня беспокоило неловкое молчание. Бетси говорит, что у нее нет с этим никаких проблем, но у меня есть. Когда в разговоре возникает тишина, я чувствую, что обязан ее заполнить. Понимаете, это моя работа. Я старался напоминать себе, что у нас с Бетси есть будущее только в том случае, если я научусь доверять ее молчанию, научусь верить, что она выходит за меня не ради развлечения, а ради любви – той неспешной, скучной любви, которая случается, когда люди молча вместе едят хлопья на завтрак или читают газеты.
Один из минусов писательского ремесла – у вас есть куча времени, чтобы обдумать свою жизнь. Мне нравится, как об этом писал Виктор Франкл: «Нам не свойственно слишком много размышлять о себе, поэтому мы уделяем внимание более важным делам». Но что делать, когда важное дело – это мемуары? Вы только и делаете, что сидите и думаете о себе слишком много.
В Эшвилле у меня был единственный полезный способ отвлечься от написания книги – плавать в озере. Каждый день я плавал, позволяя воде отвлекать меня от мыслей. И вот что я понял, пока плавал в озере.
Факт первый:
Однажды в полдень на причале случилось то, что очень помогло мне разобраться с собой. С причала открывался захватывающий вид на горы: вода собиралась в огромной чаше из деревьев и скал, которые обнимали озеро с другой стороны. Поблизости не было ни одного дома, а сильнейшее эхо, отражавшееся от скал, сбивало с толку мою собаку Люси. Почти каждое утро она лаяла в пустоту, разговаривая сама с собой. Это озеро было достаточно глубоким, около восьми метров в центре, и лес отражался в его поверхности – казалось, по воде можно пройти, как по поверхности картины.
Вечер, когда уехала Бетси, был теплым, и мне захотелось искупаться. Но когда я подошел к причалу, то почувствовал страх. Я хотел прыгнуть и одновременно не хотел. Я чувствовал это и раньше, когда мы с Бетси плавали в день ее приезда, но тогда я не обратил на это внимания. Я просто прыгнул с причала, чтобы произвести на нее впечатление. Но на этот раз я прислушался к своим чувствам. Это напомнило мне о страхе, который я испытываю каждый год, когда приезжаю в гости к Бобу. Перед его домом есть утес примерно в восемь метров, и каждый раз, приезжая туда, я заставляю себя спрыгнуть с него в воду. Я никогда не хочу этого делать, но чувствую, что должен. Это мое ежегодное испытание.
Прыгать с утеса – это одно. Но я испытывал такой же страх перед прыжком с края причала, и это сбивало меня с толку. Причал был примерно в метре от поверхности озера. И вода была не очень холодной. Накануне я плавал целый час. Так почему же я не хотел прыгать? Почему у меня были те же чувства, что и на краю утеса, который был в десять раз выше?
И вдруг меня осенило. Я не боялся ни прыгать, ни плавать, ни чувствовать внезапную прохладу воды.