Дональд Миллер – Страшно близко. Как перестать притворяться и решиться на настоящую близость (страница 16)
Один из наших лучших с Бетси разговоров произошел, когда я спросил, что полезного я делаю для нее. Я много думал об этом, но никогда не поднимал эту тему. Я мог назвать кучу всего, что она делает для меня, но понятия не имел, какую пользу могу дать ей я.
Когда я спросил ее об этом, мы прогуливались с Люси. Бетси рассмеялась.
– Ты серьезно? – спросила она. – Ты правда не знаешь?
– Кажется, не знаю.
Я рад, что задал этот вопрос. Ответ Бетси изменил меня. Она помогла мне поверить, что я не просто полезен для людей, а делаю их жизнь намного лучше. Она сказала, что я умею не нервничать, когда обстановка накаляется, и это успокаивает ее. Она сказала, что я люблю приключения, и без меня ее жизнь не была бы такой захватывающей. Она сказала, что с тех пор, как мы начали встречаться, она перестала сомневаться в своей красоте, потому что я напоминал ей об этом каждый день. Она продолжала и перечисляла причины, по которым я делаю ее жизнь и ее саму лучше.
Вскоре после этого разговора я заметил, что мне стало гораздо больше нравиться общаться с людьми. Раньше мне не хотелось даже выпить с кем-то чашку кофе, а теперь я с удовольствием делился историями с другими. Я понял, что изолировался раньше лишь потому, что искренне не верил в свою пользу для людей.
Разрушение нашей идентичности влияет на способность к общению. Может, мы все намного полезней друг для друга, чем кажется на первый взгляд? Конечно, все мы несовершенны, но сколько людей прячут свою потенциальную любовь, просто потому что думают лишь о своих недостатках.
Все это напоминает мне сцену из фильма «Человек, который изменил все»[17], где генеральный менеджер бейсбольной команды «Окленд Атлетикс» борется с кризисом идентичности. Билли Бин и его друг Питер полностью перестроили команду, используя модель, где при расстановке игроков на поле они полагались на статистику, а не инстинкты. Новая система отлично сработала. Постепенно «Атлетикс» совершенствовались и выиграли свой дивизион, включая рекордную серию из двадцати игр. Билли Бин навсегда изменил подход менеджеров к игре.
Но в Мировой серии им победить не удалось, и Бин почувствовал себя неудачником. Он считал, что, если ты не самый лучший, то ты вообще никто. Он был очень разочарован. И даже когда его вызвали из «Бостон Ред Сокс» и предложили контракт на двенадцать миллионов долларов за ведение команды, это не убедило его в своем успехе. Наконец, его друг Питер позвал его в видеозал и попросил сесть.
– Я хочу кое-что тебе показать, Билли.
– Я не хочу смотреть кино, – сказал Билли.
– Просто смотри, – ответил Питер и включил ролик о стокилограммовом инфилдере[18] команды «Даймондбэкс» класса АА, известном не только как сильный нападающий, но и как слишком медлительный и боязливый для того, чтобы обойти первую базу.
В ролике молодой бейсболист сильно ударяет по мячу и так уверен в этом ударе, что решается бежать ко второй базе. Но случается трагедия. Обойдя первую, он спотыкается и падает на живот. Сбылся его худший кошмар. Он попытался, но потерпел неудачу.
Питер приостановил запись, отмотал ее назад и снова включил, чтобы Билли мог видеть, как нелепо выглядел споткнувшийся парень.
– Это грустно, – сказал Билли. – Над ним все смеются.
Но Питер не останавливал видео и попросил Билли продолжать смотреть. Когда камера приблизилась к ползущему игроку, чтобы проверить, не сильно ли тот ушибся, первый бейсмен[19] наклонился и сказал, чтобы тот встал и продолжал бежать. Парень в замешательстве поднял голову, его шлем почти закрывал глаза.
– Ты сделал хоумран[20], – закричал первый бейсмен. – Мяч упал в 20 метрах от заднего забора.
Билли ничего не сказал. Он просто сидел и думал о ролике, который все еще проигрывался на компьютере Питера. Его друг хотел сказать, что, несмотря на неудачи, его может ждать светлое будущее.
Время от времени я вспоминаю эту сцену, когда встречаюсь с кем-то, кого оболгали или кто совершил какие-то ошибки, из-за чего пострадала их идентичность. Они даже не подозревают, что выбили хоумран. Они не подозревают, что еще могут жить, любить и общаться. Они не подозревают, кто они на самом деле и на что способны. Они не подозревают, как полезны могут быть для окружающих.
Глава одиннадцатая
Риск осторожности
Прежде чем переехать в Вашингтон ради Бетси, я двадцать лет прожил в Портленде. Несколько лет мы были друзьями и полгода встречались на расстоянии.
Никогда не думал, что уеду из Портленда. Я любил этот город. В Портленде царит дух свободы, которого нет почти нигде. Чуть меньше его можно ощутить в Остине и Боулдере, зато он процветает в Нэшвилле. Иногда мне кажется, что всех в стране загнали в угол, где они могут купить всего несколько видов одежды, немного пластинок и смотреть одни и те же телешоу, в то время как в таких редких городах, как Нэшвилл или Портленд, в этих бастионах свободы люди выключили свои телевизоры, чтобы понять, что они не обязаны выбирать из двух вариантов. Здесь не нужно быть ни консерваторами, ни либералами, ни верующими, ни атеистами или делиться на какие-то другие категории. Здесь люди могут быть самими собой, смесью более сложных убеждений и взглядов.
Поэтому попрощаться с Портлендом было очень нелегко. Я отправил вещи на склад, купил дом на колесах Volkswagen и отправился на восток в разгар редкой портлендской метели. Я соорудил для Люси подстилку на пассажирском сиденье, накрыл ее бабушкиным одеялом, и вдвоем мы отправились в путь как Джон Стейнбек в «Путешествии с Чарли в поисках Америки»[21].
План был такой: отправиться в Вашингтон, остаться там на год, а затем переехать в Нэшвилл, желательно уже с Бетси. Мне нужно было оказаться именно в Нэшвилле, потому что моя компания росла, а весь персонал жил в этом городе. Поэтому, что бы ни случилось, я бы все равно оказался там.
По правде говоря, я сомневаюсь, что выжил бы в Вашингтоне, если бы не мысль о Нэшвилле. Поначалу я не заметил в городе ничего необычного. Несомненно, Вашингтон красивый город. Я никогда не забуду ночь, когда мы с Люси въехали в него. Мы спустились по авеню Конституции, и купол Капитолия светился вдалеке, как свадебный торт. Музеи мелькали за окном Люси как греческие храмы, и даже она была зачарована их величием. Ведь когда мрамор правильно освещен, он будто светится изнутри, замечали? Пробыв в дороге несколько недель, проехав через столько маленьких городков и разбив лагерь в стольких парках, признаюсь, я растрогался и вспомнил, что именно здесь зародилось чудо Америки.
Конечно, было здорово увидеть Бетси. Услышать ее голос, почувствовать запах ее волос и вспомнить, что дом – это в первую очередь место, где тебя кто-то ждет. Я встретился с ее соседками по квартире, которые задали мне ряд простых вопросов и, как я позже узнал, одобрили меня. Да, у меня была работа. Нет, я больше ни с кем не встречался. Да, я пил виски и любил Иисуса. Нет, я не продавал травку из своего фургона.
Тем же вечером мы с Бетси проехали на фургоне десять улиц, где она нашла мне съемную квартиру. Это был особняк, разделенный на три части. У кирпичной стены в гостиной хозяева оборудовали кухню, превратили чулан в прачечную, а кровать придвинули к стене. Помещение было унылым, но оно стоило почти вдвое больше моей старой ипотеки. Квартира была всего в паре кварталов от Капитолия, и именно здесь сенаторы арендовали место для ночлега, когда приезжали в Вашингтон на несколько дней. На каждом углу стояли черные джипы, всегда с включенными двигателями и мужчинами в костюмах, выглядывающими из тонированных стекол. С фонарных столбов глядели камеры.
Мы перенесли мою одежду, одеяла и коробки с книгами в квартиру, и у нас с Бетси началась типичная вашингтонская жизнь. Конечно, это были отличные деньки. Бетси звонила мне каждое утро перед уходом на работу, а затем я принимал душ, работал и прогуливался с Люси к кафе Ebenezer, где пил кофе, пока она делала свои дела на лужайке напротив Комиссии по ценным бумагам и биржам. Затем я демонстративно все убирал, опасаясь, что парни из джипов меня арестуют.
Поработав еще какое-то время, я отводил Люси к берегу реки Потомак, где она плавала за теннисным мячиком, который я кидал с причала. Когда Бетси заканчивала работу, она присоединялась к нам. Я уже сбился со счету, сколько дней мы провели, сидя в походных стульях у реки.
Прошел еще месяц, и вдруг я начал замечать что-то странное. Дело было точно не в Бетси. Дело было в самом городе. Но это повлияло на наши с Бетси отношения. Я не мог понять почему, но людей в Вашингтоне было сложнее узнать поближе. Впервые я заметил это, когда был в компании, пошутил, и люди начали смотреть друг на друга, чтобы понять, можно ли смеяться. Один из них как бы усмехнулся и сменил тему, будто помогая мне сохранить лицо, но я не хотел сохранять лицо, точнее, я его даже не терял. Все это напомнило мне религиозную среду, в которой я рос, где закон был превыше всего.
И дело было не только в шутках. Все выглядело так, будто люди хотели есть только в одобренных ресторанах, слушать только ту музыку, которую другие люди считали популярной, или, что уже проще понять, выражать политическое мнение, которое привлекало большинство. Люди здесь будто пренебрегали самовыражением. В метро не было никакого творчества, на автобусах – стихов, и в целом местное искусство не заходило дальше картин с цветами. А гардероб у всех, похоже, был украден из Белого дома времен Рейгана.