Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 636)

Кэрролл сидел спиной к двери, склонившись над книгой. Я видела только седые волосы и черный сюртук посреди незапятнанной чистоты комнаты, которая лишь неделю назад представляла собой экзотический фон для другого пациента.

Кэрролл оторвался от своего занятия и встал.

– Доброе утро, ваше преподобие. Вы хорошо отдохнули?

– До-доброе утро, мисс Мак-Кари… Да, но-нормально.

Я отметила сильное заикание. И кое-что еще: лицо его было цвета воска. Это граничило с болезнью. Но я приписала эти странности неотвратимой близости ментального театра и вздохнула с облегчением, услышав, что кошмаров ночью не было. Вдали послышались раскаты грома.

– Сэр Оуэн о вас спрашивал.

– Ах да, конечно. Я в порядке. Да… мисс Мак-Кари…

– Да, ваше преподобие?

– Мо-можно с вами поговорить?

Я вошла и закрыла дверь. Но от этого в комнате только прибавилось молчания. Кэрролл бросал на меня короткие взгляды, все так же стоя у стола, на котором я заметила открытую книгу по математике с рядами чисел. А еще в комнате появились новые часы – не такие большие и не такие приметные, но характерное тиканье никуда не делось.

– Я з-знаю, что я вам отвратителен, – наконец заговорил Дойл. – Я причинил вам боль.

– Нет. Не мне, ваше преподобие.

Он отмел мое возражение взмахом руки:

– Вы были правы, я чувствовал вину еще за-задолго до того, как начались эти к-кошмары… А еще я чувствовал, что одинок, ведь вина – это и есть в-величайшее из одиночеств. Когда я проходил собеседование, доктор Квикеринг вел себя омерзительно. Ему как будто доставляло удовольствие мое чувство вины… Но, верите или нет, беседа с этим человеком явилась для меня почти что утешением. Я, по крайней мере, мог хоть с кем-то поговорить о моем желании. О господи, какими же одинокими нас делают наши желания! Когда мы о них молчим, тайна отдаляет нас от других людей, а когда мы о них рассказываем, другие отдаляются от нас.

– Ваши желания и сейчас с вами, вы говорили об этом на пляже.

– Вы правы, – признал Кэрролл. – Я не могу их отсечь, как отсекают грешную руку, мисс Мак-Кари[506]. Но я давно уже уничтожил те фотографии и перестал общаться с семейством Лидделл. Я переменился, я просто хочу, чтобы вы об этом знали.

– Что заставило вас перемениться? – спросила я, движимая любопытством. – Это были не кошмары. Они появились позже. В чем же причина?

Кэрролл задумался.

Мы говорили очень тихо, дверь была совсем рядом. Неподходящее место для непристойных признаний, но добрый Иисус нас научил, что стойло подходит для рождения, лодка для проповеди о Боге, а сад – для борьбы с нашими страхами.

А мы были в этой комнате и пытались понять друг друга.

– Я осознал, что поступаю плохо, – заговорил Кэрролл. – Я вам кое-что расскажу. Алисе Лидделл нравилось придумывать игры. Помню игру в миссис Помидор: я притворялся посетителем ресторана, где разрешается заказывать только овощи. Я мог заказать что угодно, кроме помидора, потому что иначе опасность угрожала самой хозяйке, миссис Помидор. «Что вам угодно сегодня, ваше преподобие?» – спрашивала Алиса, притворяясь, что записывает мой заказ. А я в ответ: «Морковку. Тыкву. Лук-порей…» Но, конечно же, это запретное слово, которое ни в коем случае нельзя произносить, слово, означающее поражение и конец игры, всякий раз приходило мне в голову. В конце концов я его действительно произносил, и тогда Алиса изображала возмущение: «Помидор заказывать нельзя! Помидор – это я!» – Кэрролл замолчал, как будто поделился со мной сокровенной премудростью. – Желание возникает раз за разом. Ты сознаешь, что это слово под запретом, но ты никак не можешь выбросить его из головы. И все-таки ты можешь научиться не произносить его вслух. Алиса Лидделл, несмотря на всю любовь, которую она во мне пробуждала, была девочка, и я с ней порвал. И вот теперь я избегаю Клары. – Он замолчал и отвел глаза. – Немногие девочки из тех, кого я знал или видел, сравнятся красотой с Кларой. Не знаю, откуда она взялась, и меня пугает мысль о работе, которой она занимается. Но я безмолвно молил Господа, чтобы мы с этой девочкой оставались как можно дальше друг от друга. Я знаю, во время ментального спектакля мне придется с ней встретиться… Но там я буду делать то, что мне скажут.

– Ментальный театр – это такой диагностический и лечебный эксперимент. То, что вы увидите и совершите во время представления, не будет рассматриваться с точки зрения нравственности, как и все происходящее в любом театре, кроме подпольного. Но, ваше преподобие, подумайте о другом: никто не заставит Клару носить благопристойную вуаль, даже если бы она и не была актрисой. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Да… И даже очень хорошо.

– Она вся на виду, – продолжала я. – Она ведь девочка, а поэтому не обязана беспокоиться о всякого рода искушениях. Вот почему мораль не воспрещает ей открывать лицо, ведь красота ее не выглядит скандальной в глазах достойных взрослых людей.

– Да-да, я знаю. Я изучал этику, мисс Мак-Кари. Я все это з-знаю. Остается только до-добавить, что я сейчас не такой, как раньше.

Кэрролл отвернулся от меня и говорил, глядя в стену.

Казалось, он нуждается в моем прощении. И я могла его дать. Преподобный – человек умный, умеющий слушать и понимать. Но что сказать об этом втором, о писателе, который мечется среди иллюзий? Или, быть может, я должна заботиться только о пасторе?

– Она восхищается вами, – сказала я. – Она боится, что после спектакля вы больше не захотите ее видеть. Она очень надеется, что вы подпишете для нее экземпляр «Алисы».

– Обязательно. Передайте мне книгу при первой возможности.

– Она хочет подойти сама.

– Хорошо. После спектакля я… поблагодарю ее за… И подпишу ей книгу.

Я испытывала странную смесь отвращения и сострадания к этому человеку. Но его признание показалось мне искренним. И я хотела ответить с такой же искренностью.

– Ваше преподобие, меня назначили вашим вергилием. Я буду вас сопровождать. Все будет хорошо. Я зайду за вами незадолго до шести.

Кэрролл посмотрел мне прямо в глаза. Это было странно. Впервые за это утро он смотрел на меня, как будто его слова были лишь прологом для его прямого взгляда.

Заговорил он не сразу. Просто смотрел на меня с печалью и страхом.

– Да… Приятно слышать… Спасибо, мисс Мак-Кари.

– Спасибо вам, ваше преподобие, за этот искренний разговор, – вот как я решила ответить. – Я знаю, что такое вина, я знаю, как она заставляет нас молчать и какими одинокими нас делает. – В эту минуту я думала о себе, а еще о мистере Арбунтоте и даже о несчастной Мэри. – Но я уверена, что ментальный театр значительно облегчит ваше чувство вины.

Кэрролл снова опустил глаза, а когда он посмотрел на меня, увидел слабую улыбку на моих губах.

– Вы не представляете, насколько для меня дороги… ваши слова и то, что вы меня выслушали, мисс Мак-Кари. – Прежде чем я успела ответить, Кэрролл объявил: – А теперь, с вашего разрешения, я хотел бы безотлагательно встретиться с мистером Икс. – И он поспешно вышел.

Из соседней комнаты послышалось ворчание Понс.

Остаток дня прошел в томительном ожидании; отвлекаться мне удавалось только на обязательные дела. В полшестого миссис Гиллеспи и служанки очистили кухню. Примерно тогда же, механически помахивая тростью, явился и Дойл с каменной решимостью на лице. Психиатры и актеры спустились гораздо раньше. Мистер Уидон остался возле подвальной двери с плакатом в руке. Я закончила наряжать напряженное тело моего пациента: костюм, туфли, галстук, маленькая трость. Без четверти шесть явился Джимми Пиггот и подкатил мистера Икс к двери. Дойл выхватил свою записную книжку точно револьвер.

– Что-нибудь скажете для истории, мистер Икс?

– Берегитесь собаки.

Доктор озадаченно посмотрел на меня:

– Вижу, он сегодня не в настроении.

Собачку взялась окружить заботой и любовью Гетти Уолтерс, обожавшая животных. Через пару минут я постучалась в дверь к Кэрроллу. Он был совершенно готов: темный сюртук, накрахмаленный воротничок, элегантный черный галстук-бабочка, волосы с проседью аккуратно причесаны.

Вот только теперь он был еще бледнее, чем утром. Лоб его блестел от пота. Кэрролл взирал на меня расширенными от страха глазами.

– М-мисс Мак-Кари. – Он поклонился.

– Ваше преподобие, что-то случилось? – Он покачал головой. – Я пришла отвести вас вниз.

– Тогда пойдемте вниз, – отозвался Кэрролл. – Вниз, в самую глубину.

И все мы двинулись по коридору. Этого шествия мне никогда не позабыть. Я шла впереди, сопровождая Кэрролла. За нами следовал оснащенный колесами стул моего пациента; Джимми толкал его сзади. Дойл держался чуть сбоку, выполняя роль военного эскорта. Встреченные на пути медсестры уступали дорогу и – я никогда не сумею отблагодарить их по достоинству! – дарили мне улыбки поддержки. Я была воодушевлена предстоящим делом, но меня не покидало дурное предчувствие.

Кэрролл дважды останавливался. Клянусь вам, мне даже в какой-то момент показалось, что у него случился сердечный приступ. Но это была именно нервозность: Кэрролл глубоко дышал, закрывал глаза и бормотал слова, которые я поначалу приняла за молитвы, но, наклонившись поближе, разобрала, что это формулы уравнений: икс в квадрате плюс игрек в квадрате равно зет в квадрате…

Когда мы добрались до двери в подвал, которую сторожил мистер Уидон, Кэрролл впервые обернулся ко мне: