Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 606)

– А мне бы хотелось, чтобы именно в этом случае вы привели примеры…

Кэрролл резко обернулся ко мне. Я попятилась.

– Вы намерены расспрашивать меня о том же, что и доктор Квикеринг? «Ваше преподобие, вы фотографировали Алису Лидделл? И других девочек тоже? Вы когда-нибудь фотографировали… – тут он перестал на меня смотреть, – девочек без одежды?»

– Ой, он задавал такие вопросы? – Я даже испугалась. – Боже мой, какой непристойный человек! После таких вопросов я не удивляюсь, что вам не понравилось собеседование!..

– Мне так хотелось ему ответить, что я промолчал. Такое со мной случается, когда страшно хочется взять и ответить, – признался Кэрролл.

Я застыла как громом пораженная.

Клянусь вам: в этот момент песок, море и тучи для меня исчезли. Я очутилась в лимбе и взирала на незнакомца.

Я не могла говорить. И дышать тоже.

Человек, стоявший рядом со мной, рассматривал клочки бумаги.

– Я никогда не сделал ничего плохого девочкам. Я к ним даже не прикасался. Я ведь не прикасаюсь и к закатным лучам, но я любуюсь ими, такими же обнаженными и чистыми, как любовался и девочками… А иногда я фотографировал закат. И девочек.

Я безнадежно пыталась ухватить нечто ускользающее – быть может, образ (белый кролик!) добродушного и удрученного пастора, которому я так сочувствовала: эта фигура была от меня уже далеко.

На его месте стоял тот, кого я бы и сама оттолкнула.

Я отступила на несколько шагов, не отрывая взгляда от его лица, его очочков, его серой профессорской фигуры.

Море вдруг сделалось жутко холодным.

– Ваше преподобие… Они… они ведь… только девочки…

Кэрролл дрожал, на его ладони трепетали обрывки бумаги.

– Одной из ак-актрис этого представления не было и че-четырнадцати лет. Как вы думаете, мисс Мак-Кари, что с ней делали? Рас-рассказывали сказку на ло-лодке?

– ODO – это подпольные запрещенные театры… Поставьте в этой фразе ударение, где вам заблагорассудится, сэр! Театры. Подпольные. Запрещенные.

Кэрролл на меня не обижался. Он как будто заранее ожидал и в какой-то мере даже понимал мою реакцию.

– Братство Алисы устраивает легальные представления, а девочки…

– Ради всего святого, это театр!

– Театр – это искусство, и фотография – тоже…

– Театр – это театр! Все происходит на сцене!..

– Как та мертвая девушка, игравшая сокровище в Истборне? Разве там была сцена? Ах, не отвечайте, я ведь не так глуп: это был театр под открытым небом, и сценой служила природа… Вот оно, наше общество. Если бы я устроил театр с девочками, которых я фотографировал, если бы они «играли», вы бы, возможно, хлопали в ладоши…

– Возможно, – признала я. – Я бы хлопала, потому что по окончании спектакля и вы, и эти девочки разошлись бы по домам! Вы – к своим книгам, девочки – к своим родителям! Девочка-актриса занимается этим делом, поскольку она человек театра, но она ни за что не будет для вас раздеваться вне сцены! Такое поведение нанесло бы ей вред!

У меня кружилась голова, мне было трудно говорить. И не из-за того, что рассказал мне этот мужчина, а из-за того, что он молчал раньше. Из-за всего того времени, когда я с ним общалась и находилась рядом, а он мне ничего не рассказал. Это было как приговор… И тут внезапно я поняла, что Кэрролл сам вынес себе приговор. Я увидела это в его серых печальных глазах. И я подумала, что даже его кошмары могли явиться отражением его вины.

– И вам это известно, – продолжила я. – Известно не хуже меня, не хуже всех на свете! Вы знаете, что это плохо. Вот почему вас так взбесило собеседование доктора Квикеринга… Вот почему вы не желаете проходить через ментальный театр! В глубине души вы и сами понимаете!.. Вот я вижу, вы плачете… Но почему? Вы же сами сначала защищали свое поведение! Так почему же вы теперь плачете? Вы почувствовали себя виноватым? А можно узнать, в чем именно?

Кэрролл повернулся ко мне спиной, его сотрясал плач, и я уже не могла продолжать. Ярость по-прежнему душила меня, вот только обрушить ее было не на кого.

На набережной я заметила велосипедиста на пенни-фартинге[499] с громадным передним колесом. Фигуру в длинном плаще. Я смотрела на нее, но не видела. Куда бы я ни посмотрела, передо мной все равно стоял взрослый человек, которого я уважала, которым даже восхищалась, и человек этот улыбался своим чистым подругам, «которым до сих пор не придали форму».

Я протерла глаза. Вот так я протирала глаза в детстве, когда сильно на что-то сердилась.

Потому что я тоже когда-то была девочкой.

И я была готова поспорить, что в те времена такой элегантный, воспитанный джентльмен сумел бы меня очаровать. Энни, прелесть моя, хочешь, я сниму тебя на камеру?

К горлу подступила тошнота.

Я подождала, пока он успокоится достаточно, чтобы меня услышать.

– Я медсестра, и я хочу по мере сил помочь с устройством вашего ментального театра… Но если вы желаете уехать, не мне вас останавливать. Прощайте, ваше преподобие.

– Мисс Мак-Кари, – услышала я в гуле прибоя.

– Полагаю, вы и сами сумеете найти выход, – сказала я.

Но он, не оборачиваясь, протягивал ко мне свою сжатую ладонь.

– Пожалуйста, уберите это прочь с моих глаз, – попросил Кэрролл.

Я хотела посоветовать, чтобы он оставил все там, где и нашел, но это были клочки бумаги, а такому на пляже не место. Поэтому я подставила протянутую ладонь, и обрывки упали в нее, так что наши руки даже не соприкоснулись. Я чувствовала себя так, будто унаследовала часть его непристойности.

По дороге обратно в Кларендон я не оборачивалась: одна рука приподнимала край юбки, другая удерживала чепец и клочки бумаги.

А с арены Саут-Парейд доносились детские крики.

В тот вечер, когда я вошла в комнату, кресло мистера Икс было повернуто к окну.

– Мисс Мак-Кари, напомните мне больше не приглашать вас, когда требуется уговорить кого-то остаться с нами. Преподобный объявил, что уезжает завтра.

– Он человек недостойный, – огрызнулась я.

Мой пациент прищелкнул языком:

– Недостойных людей много, однако в отличие от большинства, которым сначала требуется перешагнуть порог смерти, его преподобие уже живет в собственном аду.

– Вы одобряете его отношение к… к девочкам? – Я собирала лепестки вокруг вазы – петунии уже подвяли, как и моя дружба с некоторыми людьми.

– Его преподобие не интересует меня с этической точки зрения. Он интересует меня как загадка. Я стремлюсь разобраться с его загадкой, а не с его моралью.

– Вот вы и попробуйте убедить его остаться. А я, сэр, по мере сил буду вам помогать. Я ему так и сказала. И умоляю, давайте оставим этот разговор.

– Да, но вы, мисс Мак-Кари, действительно интересуете меня с этической точки зрения. Вы – хороший человек. Именно такая вы мне и нужны: хорошая и готовая помогать.

– Я ведь уже говорила: я буду помогать. – Я забрала всю вазу с увядшими цветами. Мой пациент остановил меня уже у двери.

– Тогда отправляйтесь с мисс Тренч в театр. Вам это пойдет на пользу.

Спрашивать, как он узнал о театре, могла только последняя дура.

Я чувствовала себя последней дурой.

– Как вы узнали?

– Сюда заходила мисс Тренч, она мне и рассказала. Вы согласились пойти с ней сегодня. Мисс Тренч желает знать: ваше согласие до сих пор в силе или же ей придется идти одной?

– Да, я собиралась… Но теперь мне расхотелось.

– Ну так и отправляйтесь. Это оперетта, вам понравится. Мисс Тренч заверила меня, что девочек там не будет.

Я глубоко вздохнула. Дошла до порога. Открывая дверь, я услышала:

– И преподобных тоже не будет.

Мой пациент оказался прав: мне понравилось. Савой написал очень милую пьесу: Маршальшей звалась женщина, которую по ошибке приняли за маршала, – она переоделась в мужское платье, чтобы получить наследство. Актеры пели великолепно, а от контральто главной героини (шикарной жизнерадостной блондинки) у меня прямо мурашки бежали по телу. А вот откровенных нарядов почти не было – была только одна сомнительная сцена с главной героиней, пятикратно умноженная зеркалами на красной сцене. Мы громко хлопали и смеялись до слез. Смех Сьюзи звучал еще пронзительнее, чем самое высокое сопрано во всей труппе.

И нам даже не потребовались услуги мистера Уидона: это был спектакль, открытый для любой публики, включая женщин без сопровождения.

Я думала, мне удастся заснуть без проблем, но, когда я поднялась к себе и складывала униформу, я обнаружила в кармане клочки бумаги, которые его преподобие нашел на пляже.

Желание сложить этот пазл (за неимением более важных загадок) лишило меня сна. Я без труда собрала обрывки в правильном порядке на ночном столике.