Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 558)
— Он… он так говорил.
— А что еще он вам говорил?
— Говорил, что приехал в Портсмут, чтобы увидеть меня.
— Чтобы увидеть вас, — повторил Мертон, как будто мои ответы представлялись ему невероятными.
— Да.
— Вы знаете, в какой гостинице он остановился?
— Нет.
— Он что-нибудь рассказывал вам о своей бродячей жизни на улицах Лондона?
Я не поверила своим ушам:
— Роберт?.. Нет, он ведь…
— Вы упрекали его за безденежье, ведь у него не было денег для совместного проживания, это правда?
— Я…
Мертон склонился надо мной, усы его сделались пугающе громадными.
— Все верно, мисс Мак-Кари? Быть может, вы не упрекали его в бедности? Женщины, как правило, презирают мужчин, неспособных их содержать…
— Я… я… не презирала его.
— Но когда он приходил, он просил у вас денег.
Я что-то почувствовала. Такое ощущение возникает, когда проводят грубым предметом по нежной коже. Словно внезапная вспышка. Я поняла это, посмотрев на Джеймсона, который раздувал щеки и записывал нашу беседу, поглядывая на обожаемого инспектора. Все вокруг стало красноватым. Воздух пропитывался напряжением, словно в ожидании развязки.
— Да, — ответила я со слезами на глазах.
— Он сильно разозлился на вас в Лондоне, узнав, что вы собираетесь переехать. Ему внушал отвращение этот город, полный старых нищих матросов, напоминавших о его собственном позорном бродяжничестве… Но вы, такая здравомыслящая, практичная, как и все женщины, презирали его за жизнь в нищете…
Я плакала, я не могла ему отвечать. Мертон смотрел прямо на меня. Потом он поднял голову. И это было как условный сигнал.
Смешки у меня за спиной могли бы меня успокоить — при таком смехе человека не будут обвинять в тяжком преступлении, — но я почему-то занервничала еще сильнее.
— Могу я попросить… стакан воды?
Просьба моя потонула в общем гуле. Мертон, во всяком случае, оставил ее без внимания.
— Проституткам, по крайней мере, платят за их клиентов, — добавил инспектор, обращаясь к своей публике. — А эта мисс сама ему платила. Что ко всему прочему свидетельствует о ее глупости.
За раскатами хохота последовали аплодисменты. Как будто в переполненном театре опустили занавес. И Мертон действительно поклонился в ответ.
— Перед нами образчик скудоумия, — объявил инспектор. — Я угадал это еще при нашей первой встрече.
На меня он больше не смотрел — не из соображений приличия, а просто потому, что я перестала интересовать этих людей.
8
Все собравшиеся в участке стоя аплодировали инспектору. Вдалеке, за кордоном из полицейских, приученных действовать силой, остались репортеры — они кричали и махали шляпами. Но шум сразу затих, когда Мертон шагнул вперед и поднял руки, — опытный оратор, призывающий к тишине. Инспектор торжественно возгласил:
— Господа, город Портсмут СПАСЕН!
Еще один всплеск ликования. «Это был трудный путь, но мы прошли его до конца» — вот о чем шумела толпа. Напряжение Мертона, которое он сдерживал перед лицом восторженных портсмутцев, снова нашло выход в моем лице. Мертон опять заставил всех умолкнуть, как на веселой попойке, где самый пьяный — всегда самый громкий.
— А что до вас — убирайтесь вон, чтоб меня черти взяли! Вы, определенно, не обладаете красотой трех граций, так не ухудшайте ваше положение еще и глупостью! Ступайте прочь с моих глаз!
Обо мне все как будто позабыли. Что вполне логично, ведь я служила — уже послужила — для них всего лишь источником информации. Как только моя роль завершилась, все глаза — совсем недавно так внимательно за мной следившие — от меня отвернулись. Мне потребовались все мои силы, чтобы добрести до выхода. Торопившийся навстречу полисмен отпихнул меня плечом, но я удержала его за руку:
— Простите, не могли бы вы сказать, что случилось с Робертом Мил…
Полицейский прошел мимо. Я попробовала поговорить с другим. Этот детина посмотрел на меня так, как будто я оскорбила его своим вопросом, и тоже оттолкнул в сторону. В тот момент для полицейских было важно проявить себя на глазах у Мертона. Любой, кого инспектор благословит своим взглядом, мог бы получить повышение или — кто знает? — даже перевод в Лондон, когда придет его срок. Я здесь была совершенно не к месту. Но я хотела выяснить, что случилось с Робертом. Я больше не любила его, нет, но его судьба тревожила меня и теперь, потому что когда-то я его любила и он меня тоже любил, пускай только в самом начале.
Крепкие руки полицейских, оборонявших дверь, едва справлялись с напором вопящих глоток, взъерошенных усов и алчных до новостей ушей. Я встала перед голодными репортерами, и тут произошла пугающая смена ролей: я задавала им вопросы, они были призваны отвечать.
— Кто-нибудь может мне сказать, что случилось с мистером Мил…
— Каково это — чувствовать себя бывшей любовницей убийцы? — выкрикнул один из газетчиков.
И тогда страшная правда постепенно, слепым кротом, начала прокладывать себе дорогу в моей голове.
— Вы что-нибудь знали?!! Вы были его сообщницей?!! Мисс Мак-Кари?! Это правда, что вы МЕДСЕСТРА?! Вы ухаживаете за больными преступниками?! Почему вы плачете, мисс Мак-Кари?! Вам жаль Убийцу Нищих?! МИСС МАК-КАРИ?!
9
Рукав.
Вот что я увидела.
Рукав форменного сюртука, который вытягивался как веревка или как сеть, словно бы обладая способностью изолировать меня от голосов и людей. Рукав тянул меня за собой. Он выволок меня из месива блокнотов и оглушающих разинутых глоток.
— Оставьте ее в покое! — командовал обладатель рукава. — Оставьте ее в покое! Эту женщину ни в чем не обвиняют! Пропустите!
На улице передо мной материализовалась полицейская карета. Держащий меня рукав заставил меня поднять голову. Я увидела лицо молодого полисмена со светлыми усиками. Он смотрел на меня с таким же презрением, как и все остальные, но в его взгляде все-таки было и понимание.
— Он повесился ночью в своей комнате, гостиница «Павлин», в Пойнте… — Юноша говорил быстро и неприязненно. — Он оставил рядом с вашим письмом собственноручное признание, он сознался во всех преступлениях. Он жил в Лондоне, нанимался на поденные работы в порту — в море не выходил, вот почему он не хотел, чтобы вы его навещали. Инспектор считает, что он бродяжничал уже много лет, а ваше решение уехать из Лондона привело его в ярость — он решил, что вы его ненавидите из-за бедности. Он приехал в Портсмут за неделю до вас и принялся убивать людей, так похожих на него самого, — местных бродяг. Отправляйтесь домой и в следующий раз будьте осмотрительнее в выборе друзей.
Рукав усадил меня в экипаж. Дверь закрылась.
Я не могла понять только одного. Пожалуйста, я хотела уточнить…
10
Кошмар повторился в обратном порядке.
Дорожка, ведущая к Кларендону. Я захожу в холл. Не хочу ни о чем думать, как будто у памяти тоже есть спина и я не могу увидеть то, что осталось позади. Двигаюсь вперед на трясущихся ногах, без подсказок зная, куда я должна попасть, — зная задолго до того, как мистер Уидон (хочется верить, что не без сострадания) сообщает мне, что доктор Понсонби ожидает меня в своем кабинете.
Что бы там со мной ни случилось — это пустяки, думала я. Пустяки по сравнению с тем, что со мной уже произошло.
На сей раз доктор Понсонби пригласил меня сесть.
На сей раз доктор Понсонби помнил, как меня зовут.
Я больше не плакала. Я вообще ничего не чувствовала. Я погрузилась в эмоциональный хлороформ, это было почти приятно. Я смотрела, как Понсонби ходит взад-вперед (он не стал присаживаться), очертания его тоже были расплывчаты, нечетки, разбавлены моей анестезией. Время от времени я его слышала.
— …долгие годы… мисс Мак-Кари, именно это я стремился поддерживать любой ценой! Потому что мы зависим от нашей репутации! Ой, я не хочу сказать, что это все, чем располагает Кларендон, но… мы здесь не заглаживаем морщины, не принимаем роды и не удаляем бородавки! Это частный пансион для нервнобольных, но уважаемых людей, из благородных семейств…
Пока он говорил, я рассматривала свои руки. Совершенно верно. Я не ассистировала при операциях. Мое сострадание и мой опыт работы распространяются только на безумцев. В моем сердце находят прибежище только сумасшедшие и преступники. Я недостойна, во мне нет необходимости. Душевнобольные живут взаперти. Мистер Икс живет взаперти. Почему кто-то должен во мне нуждаться? Чем я на самом деле занимаюсь? Милосердием. Я — это только сострадание. И как однажды верно заметил мистер Икс, я ищу, кого бы пожалеть, чтобы люди вернули мне немного милосердия. Я нуждаюсь в чужой жалости!
— …чего мы, повторяю, не можем допустить, поскольку на кон поставлено наше доброе имя. Поэтому вы должны собрать вещи и завтра ранним утром покинуть Кларендон. Без выплаты жалованья. И не ждите от меня рекомендательных писем. Откровенно говоря, будь на то моя воля, вы бы уехали прямо сегодня, однако мистер Икс…
Это имя прозвучало как стук в дверь. Я тотчас вышла из спячки и посмотрела на Понсонби.
— …отказался допустить, чтобы вы уезжали сегодня. Он хочет, чтобы вы уехали завтра.
— Что? — прошептала я как будто во сне.
— Вы меня вообще слышите? Мистер Икс тоже хочет, чтобы вы уехали, он не желает, чтобы за ним ухаживала женщина такого пошиба. Но вы покинете наш пансион завтра. Вы — не человек Кларендона. У вас нет никакого права именовать себя медсестрой, и я лично приложу все усилия, чтобы об этом узнало врачебное сообщество нашей страны. — (Я продолжала изучать свои руки, сложенные на коленях одна поверх другой. И думала об этих жестоких словах: «Мистер Икс тоже хочет, чтобы вы уехали».) — Кажется, судебного преследования вам удалось избежать… Утром у меня был разговор с инспектором Мертоном. Он сообщил, что, хотя ваш допрос являлся простой формальностью, сейчас можно считать почти доказанным, что вы ничего не знали о преступлениях этого изверга…