Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 513)

Именно в этот момент служанка вновь разразилась слезами. Нам снова пришлось ее обнимать.

— Гетти…

— Ну полно, полно…

— У него… были… такие… уй-уй-уй-уй-уй… ууухххххууууу… — Дальше слушать было бесполезно. Неожиданно Гетти подбоченилась и улыбнулась из глубин своей боли. — Я и смеюсь и плачу, все вместе! В толк не возьму, что это со мной! Когда я вижу такое… я плачу и смеюсь.

В этот душераздирающий момент в дверь постучали. Все мы были до того напуганы, что, я уверена, вместе с чувством страха испытывали некое запретное наслаждение. Мы получаем такое наслаждение от определенных зрелищ — и потом нам не хочется его вспоминать, но мы его никогда и не забываем.

Мистер Уидон — вновь избранный женским обществом на ответственную роль — открыл дверь и впустил в дом новый ужас. Ужас ворвался стремительно, по-военному. Мы как зачарованные взирали на эту форму, на этот плащ, который колыхался в такт шагам. За первым полицейским в Кларендон вошли и другие блюстители закона. Сопровождаемые Уидоном, они прошагали в кабинет доктора Понсонби, а вскоре отряд, к которому теперь присоединился и доктор, вернулся к нам в холл. Понсонби попросил старшую медсестру немедленно собрать весь персонал. Поскольку «весь персонал» и так уже находился здесь (за исключением миссис Мюррей, любительницы послеобеденного сна), долго ждать не пришлось.

Кухарка, служанки, медсестры и садовники сплотились вокруг Понсонби, на лице которого отобразилась бурная смесь эмоций. Очевидно, ему нравилось снова оказаться в центре внимания, однако в то же время Понсонби воплощал в себе достоинство и озабоченность, нервозность и растерянность. Он оглядывал нас одного за другим, как будто в поисках идеального зрителя: доктору требовалось лицо, которое в конце концов даст ему один-единственный ответ на все его чувства. Понсонби улыбался как человек, мечтающий стать знаменитостью, но не одобряющий средства, которые для этого придется использовать.

— Леди и джентльмены Кларендон-Хауса, ввиду… ввиду преступления, имевшего место прошедшей ночью на пляже, о чем вы все знаете… или должны бы знать… я не говорю должны, но должны бы… эти представители власти меня… известили, что нам нанесет визит… инспектор из Скотленд-Ярда. — Представители власти представляли местную полицию. Понсонби кашлянул и продолжил: — Упомянутый инспектор намеревается допросить персонал нашего пансиона, в первую очередь тех, кто оставался здесь на ночь. Поэтому… принимая во внимание то уважение, которое мы испытываем к правосудию, прошу вас оказать инспектору содействие.

Фоном к этой долгой речи нарастал шепот наших комментариев. Мы вычеркивали себя или добавляли в воображаемый список для допроса — в зависимости от того, ночевали мы в Кларендоне или нет, и даже в первом случае находились такие, кто заверял, что ночью не покидал своей спальни, — ну и я в том числе — и призывал других в свидетели этого обстоятельства. Каковых, к несчастью, и быть не могло, потому что они тоже не покидали своих комнат. Понсонби и Уидон, весьма довольные, что ночевали по домам, пытались восстановить спокойствие. Кларендон бурлил, как котел. Сьюзи мне шепнула:

— Это похоже на… ну ты понимаешь… на… — Сьюзи, как обычно, перекладывала на чужие плечи нелегкую задачу выразить невыразимое.

— Похоже на скандальный подпольный спектакль, — договорила я, и продолжать мы не стали.

5

Люди из Скотленд-Ярда прибыли значительно позже, чем известие о них. Они как будто хотели заставить нас понервничать в ожидании. Служанке, открывшей дверь, пришлось пятиться, уступая дорогу двум агентам — одному в штатском, другому в полицейской форме. Первый был худющий и низенький, с густыми усами стального цвета и взглядом, какой мне не часто доводилось видывать: в нем была властная ясность и неестественная внимательность, а зрачки казались следами от уколов шприцем. Огромные уши торчали из-под полей фетровой шляпы. Руки он держал в карманах плаща, костюм был потрепанный. Но этот все пожирающий беспокойный взгляд забирал — и перетирал — тебя без остатка. Усы состояли из воткнутых в губу шипов, решительное выражение лица свидетельствовало о храбрости, превозмогающей боль. Сюда пришел закон — таков был смысл послания.

Медсестры, Понсонби и Уидон встретили агентов, выстроившись в шеренгу. Понсонби выступил вперед и протянул низенькому руку.

Тот ее не пожал.

— Я инспектор Огастес Мертон из Скотленд-Ярда. Это сержант Джеймсон.

Сержанта, который, как я и сказала, был в форме, сотворили, кажется, из материалов, оставшихся при сотворении Мертона: высокий, тучный, благодушный, с улыбкой над ремешком шлема (этот ремешок сильно смахивал на второй подбородок), с усами, похожими на толстого домашнего кота — в отличие от взъерошенного и агрессивного кота инспектора.

— Мы в вашем распоряжении, сэр, — почтительно объявил Понсонби.

— Благодарю. Я не отниму у вас много времени, доктор. Нам нужно помещение.

— Вы можете воспользоваться моим кабинетом, джентльмены.

Мы выстроились в очередь перед дверью; меня, как новенькую, было решено поставить последней. Уже опрошенные девушки подбадривали оставшихся. «Ничего страшного, сама увидишь», — шептали они. Однако, когда наступил мой черед, ноги у меня дрожали.

— Проходите, — сказал мне Понсонби.

Мертон, все так же держа руки в карманах, все так же в шляпе на голове, сидел в кресле Понсонби и мерно вещал. Сержант Джеймсон делал пометы в книжечке, стул прогибался под его весом, а Понсонби и Уидон, сидевшие на стульях возле окна, исполняли роль публики.

— Нет-нет, я вовсе не блистателен, — говорил Мертон, — не заблуждайтесь, доктор. Но. — Инспектор замолчал, наделяя это «но» особой энергией.

— Всегда отыщется «но», — примирительно заметил Джеймсон.

— Но в этой работе, джентльмены, все зависит не столько от интеллекта, сколько от терпения. Мотивы и детали преступления образуют сложный ковер, и важно снимать слой за слоем, слой за слоем, мягко и старательно счищая ненужное, пока не останется сам факт… первозданный, чистый, незамутненный.

— Это так же верно, как то, что я рожден моей матушкой, — подтвердил сержант.

Быть может, то было чистое совпадение, но оба в этот момент посмотрели на меня, тем самым вогнав меня в краску.

— Присядьте, мисс… — Джеймсон сверился со своими записями. — Мисс Мак-Кари?

По счастью, допрос проводил именно сержант. Джеймсон задавал вопросы и записывал мои ответы — нам было несложно выяснить, что легла я в таком-то часу, завершив перед этим такие-то работы, и ничего не видела на пляже, — а Мертон тем временем сверлил меня своими ужасными глазами: они, казалось, впитали в себя всю преступную грязь нашего мира, которую не дано лицезреть простому смертному, — чтобы подвергнуть кропотливой чистке. Эти глаза были как два колодца, уводящие в бездонное подземелье, принимающее в себя страшные вещи, наподобие трупа Элмера Хатчинса на пляже, — я еще не знала, чем был так страшен этот труп, но очень скоро меня избавят от неведения, — и Мертон, хозяин этих колодцев, словно бы предупреждал меня: ради моего же блага, не нужно заглядывать глубоко, в противном же случае вся ответственность ложится на меня.

Когда я сказала, что порученный моим заботам пансионер проживает на втором этаже западного крыла, в допрос вклинился Мертон:

— Это, кажется, лучшее место для наблюдения. Не так ли, Джеймсон?

— Так же верно, как и смерть моего батюшки, инспектор.

— Доктор, нам придется опросить пансионеров из этого крыла.

Для Мертона это было самое обычное распоряжение, однако Понсонби едва не забился в конвульсиях. В нем, как частенько бывало, вступили в борьбу противоположные чувства: обязанность помогать правосудию столкнулась с заботой о репутации Кларендона. Понсонби даже поднялся со стула.

— О да, инспектор Мортон, мы в Кларендон-Хаусе всегда сотрудничаем с законом.

— Мертон, — поправил инспектор.

— Да, прошу прощения, однако… у нас также есть пациенты… и их уважаемые семьи. Я не хочу сказать, что уважение к семьям выше, нежели уважение, которое вызывает у нас правосудие… Я только прошу вас учитывать специфические особенности нашего пансиона, в котором деликатность…

Мертон тоже встал, на лице его читалось нетерпение.

— Доктор Понсонби, я учитываю. Но…

— Всегда найдется какое-нибудь «но», — благодушно прокомментировал его помощник.

— Но Скотленд-Ярд, сэр, и есть синоним деликатности.

— В этом я и не сомневаюсь. — И Понсонби перевел моргающие глаза на меня. — Не будете ли вы столь любезны… сопроводить господина инспектора… в комнаты наших пансионеров второго этажа, западное крыло? Они наверняка уже закончили ужинать. Такой визит их не сильно обеспокоит.

Мне подумалось, что Понсонби выбрал именно меня не только потому, что я случайно оказалась рядом. Я была новенькая, а потому меньше других посвящена в жизнь и частные секретики пансионеров. При моем участии Понсонби обеспечивал нашему обходу дополнительную деликатность.

6

Я испытывала естественный страх перед полицией — даже больше, чем перед злоумышленниками, поскольку при встрече с последними у тебя всегда есть возможность обратиться в полицию. Иными словами: когда передо мной зло, у меня остается надежда на помощь добра, но кто же защитит меня от добра?