Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 426)
И начинает тонуть.
И он не знает, что за хрень с ним теперь случится.
А случается вот что: пожизненному неудачнику, раздолбаю мирового класса Тиму Кирни впервые в его раззявистой жизни повезло.
Один чокнутый серфер, который пытается поймать гребень волны, очень упрямый сукин сын, думает, что станет вторым Бобби Зетом, приятель, думает, что он настолько крут. Парень так уверен в себе, что даже не надел страховочный ремень – он-то точно не упадет. Так что он скользит по волне, обрывающейся справа, он – на вершине мира, он собирается стать вторым Зетом. Но тут он срывается, а его доска… Она из-под него вылетает! Выстреливает в синее небо как ракета, приятель, и плашмя приземляется перед Тимом Кирни.
У которого хватает ума на нее взобраться.
А добирается до яхты Тим так: он залезает на доску пузом и начинает изо всех сил грести обеими руками.
Гребет изо всех сил и держится на большой волне, борясь за собственную жизнь. И отпускает доску, лишь когда Кит и Элизабет хватают его и втаскивают на палубу «Нигде».
На яхте – три пожизненных неудачника и один ребенок.
Пожизненный срок, думает Тим, катаясь по палубе, держа в объятиях ребенка, и лукавая, очаровательная женщина смотрит на них и плачет, и чудный лунатик, черт бы его побрал, улыбается за штурвалом.
Вот она, жизнь!
В этот же день, позже, в открытом океане, за много миль от берега, заходящее солнце обратило лодку и все, что вокруг, в чистейшее золото.
Дон Уинслоу
Зимняя гонка Фрэнки Машины
1
Трудновато мне живется.
Это первое, что приходит в голову Фрэнку Макьяно, когда в три сорок пять утра его будит трезвонящий будильник и он, скатившись с матраса, встает голыми ногами на холодный деревянный пол.
Так и есть. Трудновато ему живется.
Не надев тапочек, Фрэнк шлепает по деревянному полу, который собственными руками отдраил песком и отлакировал, в направлении душевой кабинки. В ней он задерживается всего на пару минут, а дольше и не нужно: затем-то Фрэнк и стрижет свои седые волосы «под ежик».
– Возни меньше, – говорит он Донне, когда она сетует на его прическу.
За тридцать секунд Фрэнк успевает высушить голову; потом затягивает полотенце на талии, ставшей шире, чем ему хотелось бы, бреется и чистит зубы. Его путь в кухню проходит через гостиную, где он берет пульт, нажимает на кнопку – и во всю мощь звучит: «Che gelida manina».[414] Одно из преимуществ одинокой жизни – возможно, единственное преимущество одинокой жизни, думает Фрэнк, – состоит в том, что можно слушать оперу в четыре часа утра, и никто тебе слова не скажет. К тому же дом построен на славу, с толстыми стенами, как было принято в старые добрые времена, поэтому даже на рассвете соседей не беспокоят любимые оперные арии Фрэнка.
Фрэнк покупал абонемент на двоих в оперный театр Сан-Диего, и Донна по доброте своей прикидывалась, будто получает большое удовольствие, сопровождая его туда. Она даже делала вид, что не замечает, как он плачет в конце «Богемы», когда умирает Мими.
Вот и теперь по пути в кухню он поет вместе с Викторией де Лос Анхелес:[415]
Фрэнк любит свою кухню.
Он сам выложил пол классической черно-белой плиткой и с помощью приятеля-столяра сколотил стол и шкафы. В антикварном магазинчике Маленькой Италии ему посчастливилось найти колоду для рубки мяса. Когда он купил ее, она ни на что не годилась – высохла и начала трескаться, – и ему потребовалось несколько месяцев, чтобы привести ее в первоначальное состояние. Однако он любит ее за трещины, за старые щербинки и шрамы – «знаки отличия», как он их называет, оставшиеся после многих-многих лет верной службы.
– Послушай, люди пользовались ею, – отвечал он на вопрос Донны, почему бы не купить новую, которая ему вполне по карману. – Подойди поближе и понюхай, вот здесь крошили чеснок.
– Итальянские мужчины и их матери, – заметила Донна.
– Моя мать замечательно готовила, – отвечал Фрэнк, – но
И еще как научил, подумала Донна. Что бы ни говорили о Фрэнке Макьяно – а он может быть настоящей занозой в заднице, – но готовить он умеет. И еще он знает, как надо обходиться с женщиной. Эти два достоинства, наверное, между собой связаны. Так или иначе, но эту мысль Донне внушил Фрэнк.
– Заниматься любовью все равно что готовить хороший соус, – сказал он как-то в постели, отдыхая от ласк.
– Фрэнк, умолкни, пока не поздно, – ответила она.
Но он не умолк.
– Надо выделить время, взять роено столько нужных компонентов, сколько требуется, посмаковать каждый, а потом медленно нагревать до кипения.
Особый шарм Фрэнка Макьяно, размышляла, лежа с ним рядом, Донна, заключается в том, что он сравнивает твое тело с соусом болоньезе и ты при этом не спихиваешь его с кровати. Вероятно, потому, что его очень волнует и то и другое. Она сидела в его автомобиле, когда он гонял туда-сюда по городу и в пяти разных магазинах покупал необходимые ингредиенты для одного-единственного блюда. («У „Кристафаро“, Донна, колбаса
Вот и этим утром он берет кофейные зерна «Кона» из банки с притертой крышкой и ложкой перекладывает их в маленькую сушилку, купленную по одному из специальных поварских каталогов, которые ему присылают по электронной почте.
Донна вечно несет какую-то чушь про кофе.
– Купи автоматическую сушилку с таймером, – говорит она. – Тогда кофе будет готов, пока ты принимаешь душ, и ты даже сможешь поспать несколько лишних минут.
– Вкус не тот.
– Трудновато тебе живется, – заметила Донна.
Что сказать на это? – задумывается Фрэнк. Так оно и
– Ты слышала выражение – «качество жизни»? – спрашивает он.
– Слышала, – отвечает Донна. – Обычно его употребляют, когда речь идет о состоянии неизлечимо больных людей.
– Так вот для меня это вопрос качества жизни.
Правильно, думает он утром, с наслаждением вдыхая аромат свежеподжаренных кофейных зерен и ставя на огонь воду. Качество жизни состоит из
Донна, естественно, пилит его за то, что он каждый день потребляет яйца.
– Это яичница, – говорит Фрэнк, – а не ручная граната.
– Фрэнк, тебе уже шестьдесят два года, – отзывается Донна. – Пора подумать о холестерине.
– Да нет, уже известно, что с яйцами вышла ошибка. Обвинение было неправильным.
Его дочка Джилл тоже пристает к нему с холестерином. Она только что закончила подготовительные курсы при медицинском колледже университета Сан-Диего, так что, и говорить нечего, знает все на свете.
– Ты пока еще не врач. Вот станешь врачом, тогда и пугай меня яйцами.
Америка, думает Фрэнк, мы единственные в мире боимся еды.
Пока готовится смертоносный сэндвич, поспевают кофейные зерна. Прожаренные, они попадают в мельницу на десять секунд, ни секундой больше или меньше, после чего очередь доходит до французской кофеварки, туда же заливается кипящая вода, и остается подождать четыре минуты.
Однако и эти минуты Фрэнк не тратит понапрасну.
Обычно он в это время одевается.
– Не понимаю, как цивилизованный человек может одеться за четыре минуты, – размышляет вслух Донна.
Очень просто, мысленно отвечает ей Фрэнк, надо лишь аккуратно раскладывать веши накануне вечером, если утром собираешься в магазин. Итак, утром он надевает чистое белье, толстые шерстяные носки, фланелевую рубашку, старые джинсы, потом садится на кровать и натягивает рабочие ботинки.
Когда Фрэнк возвращается в кухню, кофе уже готов. Он наливает его в металлическую кружку – как раз на сваренную порцию – и делает первый глоток.
Фрэнку нравится вкус первого глотка. Особенно когда кофейные зерна свежеобжаренные, свежесмолотые и свежезаваренные.
Качество жизни.
Нет ничего, думает он, важнее мелочей.
Закрыв кружку крышкой, он ставит ее на стойку, снимает с вешалки на стене фуфайку с капюшоном, надевает ее, натягивает на голову черную вязаную шапочку и забирает ключи от машины и бумажник с закрепленного за ними места.
Потом приходит очередь вчерашней «Юнион трибьюн», из которой он уже вырезал кроссворд. Обычно он делает это ближе к полудню, когда торговля замирает.
Взяв в руки кружку и сэндвич с яичницей, Фрэнк выключает проигрыватель – он готов к выходу.