Дон Уинслоу – "Современный зарубежный детектив-2" Компиляция. Книги 1-20 (страница 291)
— А в спальне? Могу я спросить? Как супружеские...
Адан успешно скрывает усмешку. Его всегда смешит, когда священники, эти добровольные кастраты-евнухи, рвутся давать советы по сексуальным вопросам. Это как если б вегетарианец предлагал приготовить для тебя барбекю. Тем не менее, очевидно, Люсия обсуждала их сексуальную жизнь со священником, иначе у этого человека никогда не хватило бы нахальства затрагивать эту тему.
Но дело в том, что и обсуждать-то тут нечего.
Никакой сексуальной жизни нет. Люсия панически страшится забеременеть. А так как церковь запрещает контрацепцию, всякие противозачаточные средства, а она ни на капельку не отклонится от полного и всецелого подчинения законам церкви...
Адан уже сотни раз убеждал ее, что шансы опять родить ребенка с врожденным дефектом тысяча к одному, даже миллион к одному, но логики для нее не существует. Она знает, что он прав, но как-то ночью со слезами признается ему, что ей невыносимо само воспоминание о той минуте в госпитале, когда ей сказали, когда она увидела....
Ей нестерпима даже мысль о возможности снова пережить такую минуту.
Люсия несколько раз поддавалась его уговорам — в безопасные дни, конечно, — но лежала как замороженная. Ужас и чувство вины, подумал Адан, не возбуждают.
Правда в том, хочется сказать ему Ривере, что для него это не важно. Он занят на работе, занят дома, и вся его энергия уходит на ведение бизнеса (своеобразный характер этого бизнеса
— Я люблю свою жену, — говорит он Ривере.
— Я всячески убеждал ее родить еще детей, — говорит Ривера. — Чтобы...
Ну довольно, думает Адан. Это уже оскорбительно.
— Отец, — перебивает он, — сейчас наша главная и единственная забота — Глория.
Адан оставляет на столе чек.
Идет домой и рассказывает Люсии, что разговаривал с отцом Риверой и беседа эта укрепила его веру.
Но верит Адан по-настоящему только в цифры.
Ему больно наблюдать грустную веру жены в чудо, он понимает, что Люсия лишь с каждым днем причиняет себе все больше страданий. Адан знает наверняка: никогда не лгут только цифры. Он каждый день занимается цифрами, принимает важные решения, исходя из цифр, и знает, что математика верна для всей вселенной, а математическое доказательство и есть единственно верное.
А цифры говорят, что их дочери с возрастом будет становиться только хуже. И жаркие исступленные молитвы его жены остаются то ли неуслышанными, то ли безответными.
Все надежды Адан возлагает на науку; может, кто-то где-то выведет нужную формулу, откроет волшебное лекарство, сделает хирургическую операцию, которые посрамят Бога и его окружение бесполезных святых.
Но пока что предпринять ничего нельзя, кроме как переставлять ноги в этом бесполезном марафоне.
Ни Бог, ни наука не в силах помочь его дочери.
Кожа Норы тепло порозовела от горячей воды в ванной.
На ней толстый белый махровый халат, на голове тюрбаном накручено полотенце. Она плюхается на диванчик, закидывает ноги на кофейный столик и берет в руки письмо.
— Так ты собираешься? — спрашивает она.
— Собираюсь — что? — переспрашивает Парада, вопрос отрывает его от сладкой музыки альбома Колтрейна, льющейся из стерео.
— Уйти в отставку?
— Не знаю. Наверное, да. Письмо ведь от самого Папы...
— Но ты же сказал, что это всего лишь просьба, — возражает Нора. — Он просит, а не приказывает.
— Это так, из вежливости. А суть одна. Папе в просьбах не отказывают.
Нора пожимает плечами:
— Всегда бывает первый раз.
Парада улыбается. Ах, бесшабашная бравада юности! Это, размышляет он, одновременно и недостаток, и достоинство молодежи: у них так мало почтения к традициям, а еще меньше к авторитетам. Вышестоящий просит тебя сделать что-то, чего ты делать не желаешь. Все легко и просто — откажись.
Но было бы куда легче согласиться, думает он. И не только легче — соблазнительнее. Уйти в отставку и стать опять простым приходским священником. Или принять назначение в монастырь — на «период размышлений», возможно, так они назвали бы это. Время для созерцания и молитв. Это так чудесно после постоянных стрессов и ответственности. Бесконечных политических переговоров, нескончаемых усилий раздобыть еду, жилье, медикаменты. Это тяжкое бремя, печалится он, вполне отдавая себе отчет, что он начинает жалеть себя. И вот теперь Папа не просто желает освободить меня от тяжкой ноши, но просит, чтобы я отдал ее.
И даже отнимет силой, если я покорно с ней не расстанусь.
Вот этого Нора не понимает.
Она уже несколько лет приезжает к нему в гости. Сначала это были короткие наезды на пару дней, она помогала в приюте для сирот за городом. Потом визиты стали длиннее, она стала задерживаться на две-три недели, а вскоре недели превратились в месяцы. Возвращаясь в Штаты, она занималась тем, чем обычно, чтобы заработать на жизнь. Но приезжала сюда снова и снова.
И это радует отца Хуана, потому что она оказывает неоценимую помощь приюту.
К собственному удивлению, Нора научилась делать то, что требовалось, и делать очень хорошо. И присматривать за дошколятами, и контролировать, казалось, бесконечный ремонт сантехники, и вести переговоры с подрядчиками о стоимости строительства нового здания. Она ездила на центральный рынок в Гвадалахару закупать продукты на неделю, самые свежие и по низкой цене.
Сначала всякий раз, когда возникала новая проблема, Нора плаксиво заводила один и тот же припев: «Я же ничего в этом не понимаю!» — и получала от сестры Камеллы все тот же ответ: «Ничего, научишься».
И она училась и научилась. Стала настоящим экспертом в хитросплетениях сантехнического ремонта в третьем мире. Местным подрядчикам и нравилось, когда она приходила — очень красивая! — но они и терпеть этого не могли, ведь она была жесткой и неумолимой. Они восторгались (хотя их и шокировало), когда видели, что к ним идет эта женщина и отрывисто бросает по-испански с сильным акцентом, но вполне понятно:
А в другой раз она могла быть такой чарующей и обаятельной, что они давали ей все, что она просила, с минимальной наценкой. Она смотрела на них прекрасными томными глазами, улыбалась своей особенной улыбкой и говорила, что крыша просто
Нет, неба они не видели. Они видели ее лицо и фигуру, и если совсем по-честному, то
Да никто.
Ни у кого не хватит храбрости.
А на рынке? Бог свидетель, она для торговцев — просто ходячий кошмар. Шагает между овощными рядами, точно королева, требуя все самое лучшее, все самое свежее. Мнет, и нюхает, и требует кусочек попробовать.
Однажды утром зеленщик, не выдержав, спрашивает:
— Вы что, воображаете, что делаете закупки для постояльцев роскошного отеля?
А она ответила:
— Мои дети заслуживают большего, чем толстопузые богачи. Или вы не согласны?
Нора покупает приюту лучшие продукты по самым выгодным ценам.
Слухи про нее гуляют самые разные. Она актриса... да нет, шлюха. Нет... она любовница кардинала. Нет, она была дорогой куртизанкой, а теперь умирает от СПИДа, вот и приезжает в приют, чтобы искупить свои грехи, прежде чем отправиться на встречу с Богом.
Но прошел год, потом два, потом пять и семь лет, а она все так же приезжает в приют для сирот, и здоровье у нее не ухудшается, а красота не увядает. И всякие домыслы о ее прошлом как-то сошли на нет.
Нора наслаждается едой, когда приезжает в город. Она наедается до отвала, потом, прихватив с собой бокал вина в роскошную ванную, отмокает в горячей воде с душистыми добавками. Вытирается досуха большим пушистым полотенцем (в приюте полотенца маленькие и почти прозрачные), горничная приносит чистую одежду — ее стирали, пока Нора принимала ванну, — и наконец Нора присоединяется к отцу Хуану. Они проводят вечер за разговорами, слушая музыку, или смотрят фильмы. Нора знает, отец Хуан пользуется случаем, пока она принимает ванну, чтобы выйти в сад и украдкой выкурить сигарету (врачи ему строжайше запретили, но он рассуждает: «Вот брошу я курить, а меня возьмет да собьет машина? Тогда получится, я пожертвовал своим удовольствием попусту!»), а потом сосет мятный леденец перед ее возвращением. Смешно! Будто бы может кого-то одурачить, будто ее нужно дурачить.
Они даже стали измерять время приема ванны сигаретами: «Ванна на пять сигарет», или, если у нее особенно мрачно на душе и она очень устала: «Это будет ванна на восемь сигарет», но он все равно притворяется, будто не курит и всегда сосет леденец.
И такая игра у них продолжается уже семь лет.
Семь лет — Норе просто не верится.
В этот раз она приехала против обыкновения утром, ночью ей пришлось отвозить больного ребенка в городской госпиталь, а потом она сидела у его постели. Когда кризис миновал, Нора взяла такси до дома отца Хуана и утешила себя ванной и плотным завтраком. Теперь она сидит в кабинете Парады и слушает музыку.