Дон Холлуэй – Последний викинг. Сага о великом завоевателе Харальде III Суровом (страница 17)

«Не царского он рода и не царский сын, и, судя по его должности, он не принадлежал к именитым сановникам, – сообщает его современник из Армении летописец Аристакес Ластивертци. – Был он незначительным дворцовым служащим».

«Император мельком взглянул на него и из вежливости задал несколько вопросов, отпустив восвояси, но велел оставаться при дворе, – записал Пселл. – Его влияние на Зою, однако, было иного свойства. Его глаза светились молодостью, и она тотчас же стала очарована его обаянием. <…> Зоя не умела равнодушно относиться к молодым мужчинам и не умела владеть своими страстями».

Аристакес же более явно об этом пишет: «Императрицей же овладела похотливая к нему страсть».

Между ними молниеносно завязался бурный роман, и никаких попыток скрыть свою неосмотрительность они не делали. Роман либо вовсе не замечал любовников, либо решил не замечать, что их только раззадоривало. Императрица осыпала Михаила драгоценностями и облачала в шитые золотом одеяния и, как поговаривали, в моменты уединения зашла так далеко, что усаживала его на императорский трон и вручала ему скипетр. Вместе с Иоанном они умудрились назначить его на должность слуги императорской опочивальни – самого приближенного к императору в самые незащищенные минуты. Ни для кого не оказалось сюрпризом, когда вдруг здоровье Романа ухудшилось. Все подозревали императрицу и ее любовника. «Придворные были единогласны в мнении, что сначала они одурманили его и в конечном счете отравили зельем из черемицы [это ядовитая рождественская, или постная, роза], – пишет Пселл. – Не отрицаю, что в какой-то момент, правда это или нет, но я утверждаю, что Зоя и Михаил были причиной его смерти».

Роман умер 11 апреля, внезапно, в своей ванне. «Как только он вошел в золотую ванну с теплой водой, – сообщает Аристакес, – слуги схватили его за волосы и держали под водой до тех пор, пока он не испустил дух. На то у них было распоряжение королевы».[24]

«В комнату вошли несколько человек, включая саму императрицу, без телохранителей и с выражением глубокой печали, – вторит Пселл. – Однако, посмотрев на него, довольная, она отошла, убедившись в его скорой кончине». Вдовой Зоя пробыла недолго. В тот же день она вышла замуж на Михаила, а на следующий день короновала его как императора Михаила IV Пафлагонского. Алексий Студит, патриарх Константинопольский, сначала отказывался благословлять такую узурпацию власти – до тех пор, пока они не пожертвовали церкви пятьдесят фунтов золота.

Когда на голове у Михаила засияла корона, пафлагонцам императрица стала не нужна. Иоанн взял на себя управление государственным аппаратом, раздавая назначения, деньги и прочие милости на свое усмотрение, в частности остальным своим братьям. Он заменил служанок и обслугу на преданных ему и Михаилу доносчиков и запер Зою обратно в гинекее, выпуская лишь по необходимости, для присутствия на государственных мероприятиях. Императрицу избегал даже сам император, и второе замужество Зои было еще хуже первого. «Я не могу ни хвалить, ни порицать Михаила, – отметил Пселл, – его неблагодарности и ненависти к благодетельнице я не одобряю, но понимаю его опасения, как бы царица и его не обрекла злой участи».[25]

Зоя в этом вопросе с ним не боролась, по крайней мере в открытую. Как у женщины, даже как у императрицы у нее не было такой власти. Однако на ее стороне была любовь народа. Более того, Михаил и Иоанн должны были иметь в виду тот факт, что она допоздна сидела в своей опочивальне-лаборатории за приготовлением свежих порций черемичного зелья.

Вот в такое змеиное гнездо ступил Харальд осенью 1034 года. Как только была установлена его добросовестность и все убедились в его достоинствах, кажется, что он всё же получил аудиенцию императора. Для знатных придворных она не означала ничего большего, чем знак вежливости по отношению к посланнику иноземного князя в череде других аудиенций, ожидающих разрешения вопросов, распределения средств, вынесения судебных приговоров и разрешения споров. Для Харальда, однако, она означала его представление и знакомство с наиболее могущественными людьми западного мира.

За семьдесят лет до этого император Константин VII в своей книге «О церемониях» установил правила надлежащего ведения императорских дел – сочетание романского права, греческой культуры и христианской веры. Приемы и аудиенции должны были проводиться в Магнауре, Великом зале, который располагался, если идти через обрамленный колоннами и статуями дворик у ворот Халки, к востоку от Августеона, Великой площади. Трехнефная базилика Великого зала освещалась золотыми канделябрами, подвешенными на посеребренных медных цепях, с персидскими коврами и благоухающими цветами, разбросанными под ногами. Сенаторы, военачальники, патриции и аристократы занимали почетное место, а чужестранцы и остальные ниже рангом, следовавшие за ними, располагались в соответствии с занимаемым положением.

Высокопоставленные чиновники и приближенные из числа придворных располагались ближе к трону, в точности как апостолы вокруг Христа. Дела решали в ритме медленного танца под неторопливые звуки хора на фоне, с различными партнерами, которые сменялись в четком порядке, подражая гармонии и порядку божественного творения, когда всё вращается вокруг центра вселенной.

Император восседал на троне между двумя гигантскими позолоченными львами из бронзы, охраняемый двумя рядами стражников-варягов, блистающих воронеными и позолоченными доспехами и характерным оружием. Как их описывает Пселл, «эти люди были экипированы щитами и ромфеями, однолезвийными мечами из тяжелого железа, которые они носили на правом плече». Ромфея изначально появилась у фракийцев как древковое оружие, но за века видоизменилась. Ко временам Харальда ромфеем обычно называли двуручный меч, который носили на перевязи, однако некоторые историки считают, что более точный перевод с греческого таков: «Целый отряд держал щиты и нес на правых плечах однолезвийные мечи, тяжелое оружие из железа». Другими словами, топоры.

Посреди всех, в центре, сидел император в тунике из белого шелка под императорской багряной накидкой в греческом стиле – хламиде, или даже в лоросе — длинном вышитом церемониальном платье. На его груди был тяжелый, расшитый золотом воротник, инкрустированный драгоценными камнями, а голову венчала императорская корона с драгоценностями с протянутой поверх нитью жемчуга. Михаил IV был всего на несколько лет старше Харальда. «Он был привлекательным молодым человеком, – отдает ему должное Пселл, который лично знал императора, – молодость цвела в нем, он был свеж, как цветок: с блестящими глазами и, по правде говоря, очень розовощекий». Харальд сражался против более внушительных мужчин на поле боя и побеждал, и в бою один на один мог с легкостью прикончить бывшего служащего из семьи менял.

Однако власть императора имела другую природу, этой властью он мог посылать армии за гибелью или за славой, а мужчин отправлять тысячами на смерть – он тоже был своего рода убийцей. Таков был Михаил, если верить придворным слухам, который удерживал голову Романа под водой в дворцовой бане. Вот он, человек, который, совершив убийство, вознесся до уровня Бога.

Доказательство его божественности было здесь же, в тронном зале, поскольку Михаил страдал от «священной болезни», которая поражала старых римских цезарей, – эпилепсии. Он был далек от того, чтобы с гордостью выставлять этот факт напоказ, и старался скрыть это от глаз общественности, как писал Пселл:

Как только Михаил изъявлял желание дать кому-нибудь аудиенцию или провести одну из ежедневных церемоний, доверенные из числа придворных назначались наблюдать и приглядывать за ним. Эти доверенные вывешивали красный занавес по обе стороны от него, и как только он начинал потряхивать головой, или кивать, или проявлялись другие признаки болезни, сразу же просили присутствовавших подождать, задвигали шторы и помогали справиться с приступом без посторонних глаз.

Самым доверенным сторонником Михаила был, разумеется, его старший брат Иоанн. «Иоанн был преданным защитником императора и настоящим братом, – отметил Пселл, – поскольку он никогда не отпускал стражу, ни днем, ни ночью». Ничто не ускользало от взгляда Орфанотрофа – уж точно не грубый северный варвар, вошедший в императорское окружение. «Если кто-то когда-нибудь и был хитер, то это был он. Пронзительный взгляд его был тому подтверждением. <…> Ежедневные дела он устраивал с яростным выражением лица, которое ужасало всех и каждого».

Оказавшись под этим взглядом самого опасного человека, Харальд, должно быть старательно держал мысли при себе, поскольку там наверняка были намешаны и уважение, и жалость, и презрение. Иоанн был как минимум на четыре-пять лет старше Михаила, но выглядел моложе, поскольку, в отличие от своего брата и практически каждого при дворе, не носил бороды. Иоанна оскопили в раннем детстве. Борода у него не росла, и ему не приходилось гладко бриться, что было обычным делом для сановников византийского двора при подготовке к повышению по службе. Кастрация была вопросом государственной политики, направленной на то, чтобы избавить умы евнухов от отвлекающих влечений и любых устремлений наследственного характера. В случае Иоанна это не сработало. Усадив одного из братьев на трон, он продвигал остальных всё выше по карьерной лестнице со всей возможной скоростью, не позволяя ни императорам, ни императрицам вставать у него на пути.