Доминго Сармьенто – Факундо (страница 19)

Иное мы наблюдаем, когда власть захватывает чуждая цивилизация, когда Атилла завоевывает Рим или Тамерлан опустошает азиатские равнины: тут остаются лишь руины, сор, и напрасно потом Философия станет ворошить их, стараясь отыскать здоровые побеги на почве, удобренной человеческой кровью. Факундо, гений варварства, завладевает своим краем; обычаи управления хиреют, приходят в упадок, законы ста­новятся хрупкой игрушкой в грубых руках, а на пустыре, вытоптанном конскими копытами, ничего не вырастает. Буйство, безделье и празд­ность — вот высшее благо для гаучо. И имей Ла-Риоха не только докто­ров, но и статуи, то к ним привязывали бы коней.

Факундо жаждет власти, но, не умея создать доходное дело, прибе­гает к средству, к которому всегда прибегают неопытные и неумные правители — к монополии, но и монополия его пронизана духом пампы, носит печать грабежа и насилия. В то время десятинный налог в Ла-Риохе устанавливался в среднем в десять тысяч песо ежегодно. Факундо появляется на торгах и, уже одно его присутствие, чего до той поры не бывало, внушает участникам опасение. «Я даю две тысячи песо,— гово­рит он,— и еще одну тысячу сверх большей ставки». Писарь повторяет предложение трижды, но никто не предлагает больше — участники торгов постепенно научились понимать по диким взорам Кироги, что это послед­няя ставка. На следующий год он ограничился присланной на аукцион запиской такого содержания: «Ставлю две тысячи песо и еще одну, сверх большей ставки. Факундо Кирога». Год спустя им вообще была отменена процедура торгов, и еще в 1831 году Кирога посылал в Ла-Риоху сумму в две тысячи песо, установленную им самим.

Ему осталось сделать один шаг, чтобы заставить приносить стократ­ный доход с одного процента. Через два года Факундо не пожелал полу­чать налоги скотом, а просто разослал свое клеймо по поместьям, с тем чтобы их хозяева содержали принадлежащий ему скот на месте, пока он ему не понадобится. Его стада росли, новые подати их увеличивали, и по прошествии десяти лет обнаружилось, что половина скота одной из пастушеских провинций принадлежит главнокомандующему и мечено его клеймом.

По старинному обычаю, с незапамятных времен существующему в Ла-Риохе, ничейные стада или скот, не клейменный в определенном возрасте, поступали в государственную казну, которая посылала своих лю­дей подбирать «несобранные колоски», и это приносило немалый доход, хотя и сильно затрагивало интересы владельцев поместий. Факундо по­требовал передать ему эти стада как возмещение расходов, понесенных при захвате города, хотя он всего лишь созвал ополчение, которое всегда прибывает на своих конях и живет, чем придется. Став владельцем стада, дающего в год шесть тысяч голов молодняка, он посылает в города своих торговцев, и горе тому, кто вздумает встать на его пути! Повсюду, где бы ни появлялось его войско — в Сан-Хуане, Мендосе, Тукумане,— везде он присваивал себе право снабжать рынки мясом, о чем заранее оповещал специальным указом или даже с помощью простого объявления. Нет слов, отвращение и стыд вызывает необходимость опускаться до таких подробностей, достойных забвения! Но что поделаешь! Тотчас после кро­вавого сражения, открывающего ему путь в какой-либо город, первое, что делает генерал — издает приказ, чтобы никто не смел поставлять мясо на рынок... В Тукумане он узнал, что один из жителей, вопреки его при­казу, забил в своем доме скотину. Вояка Андского войска, покоритель Сьюдаделы, никому не доверив расследовать столь тяжкое преступление, собственной персоной отправляется туда, изо всех сил стучит в оказав­шуюся запертой дверь дома. Ошеломленные хозяева не решаются от­крыть, и тогда славный генерал вышибает дверь ногою, и глазам его предстает такая картина: забитая корова с только что содранной шкурой и сам хозяин, тут же падающий замертво под грозным взором разгне­ванного главнокомандующего!

Я намеренно не останавливаюсь на многих подробностях. Сколько страниц я опускаю! О скольких достоверных фактах вопиющего беззако­ния, известных всем, умалчиваю! Но я пишу историю варварского прав­ления, и потому мне необходимо показать, какие пружины приводят его в действие. Мухаммед-Али, который хозяйничал в Египте так же, как Факундо, и был склонен к невиданной даже в Турции алчности, устанав­ливает монополию во всех отраслях хозяйства и использует их в собст­венных интересах; но Мухаммед-Али, выросший в лоне варварской нации, возвысился до того, что мечтал о европейской цивилизации, о том, чтобы влить ее в кровь народа, им притесняемого. Факундо же, напротив, от­вергает уже давно известные всем обычаи цивилизованного мира, губит и разлагает их; Факундо не правит, ибо правление — это труд на благо других, а отдается во власть необузданных, беззастенчивых хищнических инстинктов.

Честолюбие лежит в основе характера почти каждого крупного исто­рического деятеля; эгоизм — это пружина, движущая сила, которая при­водит в действие все великие деяния. Кирога в высшей степени обладал этим политическим даром и использовал его для того, чтобы соединить в своих интересах все, что могло дать варварское общество, его окружав­шее: удачу, власть, силу; а то, что ему недоступно: манеры, образование, заслуженное уважение — все это он преследует, попирает в людях, об­ладающих этим. Его ненависть к порядочным людям, к городу с каждым днем все очевиднее — поставленный им губернатор Ла-Риохи в конце концов отказывается от должности, не выдержав каждодневных издева­тельств. Однажды, будучи в хорошем настроении, Кирога играет с неким юношей, подобно тому, как кот играет с робкой мышью: игра состоит в том, убьет он его или не убьет; страх жертвы так рассмешил мучителя, что он пришел в доброе расположение духа и принялся, вопреки обычаю, хохотать. А если у генерала хорошее настроение, то об этом должны знать все и повсюду. В другой раз в Ла-Риохе звучит набат, и все горожане, вооруженные по тревоге, выходят на улицы. Факундо, приказавший иг­рать тревогу просто для развлечения, в одиннадцать часов вечера вы­страивает людей на площади, отпускает простой люд, оставляет только отцов зажиточных семейств и интеллигентного вида юношей и всю ночь заставляет их шагать взад и вперед, вытягиваться по стойке смирно, строиться рядами, маршировать навстречу друг другу строем. Это на­стоящий капрал, который обучает рекрутов, и его палка гуляет по голо­вам неловких, по спинам тех, кто нарушает строй. Что вы удивляетесь? Это вам в науку! Занимается заря, и бледные лица новобранцев, их усталость и изнуренность свидетельствуют о том, как многому научились они этой ночью. Наконец он дает отдых своему войску, покупает пироги и великодушно раздает всем, и каждый поспешно съедает свою долю — ведь это тоже входит в программу развлечения.

Уроки подобного рода небесполезны для городов, и политический лов­кач[205] в Буэнос-Айресе возвел их в систему обучения, довел до совер­шенства и добился поразительных результатов. Например, с 1835 по 1840 год почти весь Буэнос-Айрес отсидел в тюрьме по два-три месяца, чтобы потом освободить место ожидающим очереди двумстам, которые будут томиться в заключении по шесть месяцев. За что? Они что-нибудь совершили?.. Что-то сказали? — Глупцы! Разве не ясно — город приучают к порядку!.. Вспомните, как Росас говорил Кироге, что невозможно соз­дать Республику, поскольку нет привычки в народе. Вот так теперь он приучает город к своей власти! В 1844 году он завершит свой труд, и перед миром предстанет народ, захваченный одной мыслью, разделяю­щий одно мнение, говорящий одним голосом и полный безграничного восхищения личностью и волей Росаса! Вот теперь можно создавать Рес­публику!

Но вернемся в Ла-Риоху. В Англии среди предпринимателей вспы­хивает лихорадка[206] — все хотят разрабатывать недра новых американ­ских государств, могущественные компании намереваются осваивать руд­ники Мексики и Перу, и Ривадавиа[207], находившийся тогда в Лондоне, побуждает предпринимателей вкладывать свои капиталы в Аргентинской Республике. Рудники Фаматины отдавались на откуп крупным компа­ниям. Одновременно спекулянты из Буэнос-Айреса добиваются исключи­тельных прав на продажу рудников английским компаниям за огромные суммы. В итоге Англия и Буэнос-Айрес сталкиваются в своих коммер­ческих намерениях и никак не могут прийти к соглашению. В конце концов заключается сделка с одним английским торговым домом, который обязался предоставить средства и действительно прислал своих людей — знатоков горнорудного дела. Позднее возникает план создать в Ла-Риохе Монетный двор, который будет продан за большую сумму национально­му правительству, когда оно возникнет. Факундо просят участвовать в деле, он вступает в долю и закупает большой пакет акций — за них ге­нерал рассчитался имуществом Иезуитского колехио, которое присовоку­пил к своему жалованью. Держатели акций из Буэнос-Айреса приехали в Ла-Риоху для заключения сделки и, разумеется, выразили желание быть представленными Кироге, чье таинственное и наводящее ужас имя уже начинало звучать повсюду. Факундо принимает их у себя на кварти­ре в роскошных шелковых чулках, нелепых мешковатых панталонах и ветхом пончо. Несмотря на его потешный вид, никому из элегантных граждан Буэнос-Айреса не пришло в голову засмеяться — они немало были наслышаны о нем, чтобы не разгадать заданную им загадку: Фа­кундо хотел унизить образованных людей и показать им свое отношение к европейской одежде.