Доменико Дара – Мальинверно (страница 15)
Маркантонио (собака) умер вчера вечером, открытые глаза его неотрывно смотрели в глаза своего верного друга, который оплакивал его как безутешный и одинокий, но так и несостоявшийся отец.
Паргелия приоткрыл зеленый платок, и я увидел пожелтевшую мордочку его песика.
– Вы же в курсе, эта собака была мне как ребенок, как сын. Почти двадцать лет мы жили с ней неразлучно, даже по ночам, когда она укладывалась в моих ногах на кровати. Сегодня ночью я не мог уснуть, ни под каким видом. И знаете, что я сделал? Встал и принес зеленый сверток, уложил у себя в ногах и только тогда смежил веки. Что будет этой ночью? Будь у меня возможность, я держал бы его до последнего дня. Но мы, живые существа, сделаны из рук вон плохо. Нам уготовано не только умереть, но и разлагаться и тлеть, превращаться в мерзость, в каркасы, обглоданные червями. И дня не прошло, как у Маркантонио появился трупный запах, как будто мы запрограммированы немедленно исчезать после смерти, словно кому-то ужасно мешаем. Разве нельзя было, например, сделать нас, как шелковичный листик, который лежит у меня в кармане, пожелтевший, в пятнах, но существующий как-никак? Или как та ветка, которую вы повесили на кладбищенскую стену? Или как засушенные цветы, которые живут годами? А я вот сегодня должен избавиться от своей собаки, потому что природа распорядилась, чтобы от мертвых избавлялись сразу. Я сегодня с утра занялся было этим, вырыл могилу на лугу, под шелковичным деревом, где летом приятно посидеть в прохладе, но когда я закончил и поднял Маркантонио, собираясь захоронить, сердце у меня дрогнуло, и я понял, что не сумею. Вспомнил его глаза, которые по вечерам плакали, когда лил слезы я, и понял, что здесь я его не брошу. Маркантонио – это не собака, это христианская душа, которой не хватало только слова, и он должен быть похоронен по-христиански.
Я всегда задавался вопросом, где хоронят домашних животных, кошек, собак, и однажды меня просветили, сказав, что хоронят где придется, где есть клочок земли, там роют яму, в которую их сбрасывают как солдат, павших на поле битвы, иногда прикрывают тряпкой, как Маркантонио, из совестливости или для последней видимости заботы. Если подумать о поколениях кошек и собак, десятилетиями сменявших друг друга, то в Тимпамаре не найдется и клочка земли, который бы раньше не был кладбищем. Поэтому, в сущности, его вопрос не казался таким уж и странным.
– Я не прошу вас захоронить его рядом с людьми, на такое я не осмелюсь, а в каком-нибудь укромном уголке, но обязательно в стенах этого кладбища.
Я окинул кладбище мысленным взором: я был его хранителем и ответственным за этот участок земли, к Земле не относившийся, и был волен решать; я, никогда не принимавший решений, даже тех, что касались меня, имел право выбора.
– Хорошо.
– Хорошо?
Паргелия был ошарашен: он думал, чем еще меня убедить, сунул руку в карман, за деньгами, наверное, как за последним аргументом, и был ошарашен моей сговорчивостью.
– Хорошо, конечно. Берите его и пойдем.
Я подумал о небольшом участке в западной части, тридцать квадратных метров от силы, рядом с землей, отведенной под новые могилы.
Корабельный плотник прикрыл мордочку Маркантонио зеленым платком, и мы вышли.
Я захватил из подсобки лопату и, прибыв на место, стал рыть яму. Маркантонио меня остановил:
– Это моя работа.
Бережно положил собачку на землю.
Когда ему показалось, что яма достаточно глубока, он молча грязными руками взял зеленый сверток и бережно положил его внутрь. Застыл на мгновение, бросил последний взгляд и стал закапывать. Выровнял землю подошвами. Посмотрел в сторону ближайших могил, увидел букет с белыми хризантемами.
– По-вашему, можно взять одну?
Я промолчал. Паргелия принес цветок и возложил его на свежий могильный холмик. Глаза его были влажными, голос взволнован.
– По-вашему, у животных есть душа? То есть, встречусь ли я с ним там?
Неожиданный вопрос.
Я ответил, подумав:
– Господь наказал Ною сохранить не людей, а животных. И если он пропустил их в ковчег спасения, то потому, что в каждом из них была частица его живительного духа. Может, не в таком размере, как у нас, но то, что она есть, для меня бесспорно.
Паргелия выслушал меня молча, глядя на могильный цветок.
– Не знаю, как будет дальше, но знаю, что я вас о многом просил и вы мне многое дали. Можно еще одну просьбу, последнюю?
– Слушаю вас.
– Вы моложе меня, и, если планы будут соблюдаться, я умру раньше вас, как моя покойная жена, которая была на год старше меня. Когда подойдет мое время и вы еще будете здесь, похороните меня рядом с моей собакой, на границе между людьми и животными. Мы и так живем по разные стороны границ, но достаточно протянуть руку, чтобы все преграды и границы исчезли. Можно я зарезервирую для себя эти два метра? За деньги…
– Не могу обещать, но если я еще буду здесь и место будет не занято…
– Можно купить его немедленно?
– Для этого надо идти в мэрию.
– Завтра же не откладывая схожу.
Он ушел в слезах, душа его хромала, как у всех, кто потерял частицу себя.
13
На следующее утро я открыл «Положение о порядке эксплуатации и содержания кладбища на территории города». Статья 43 гласила: «На территории кладбища категорически запрещается захоронение собак и (или) других домашних животных». Я взял ручку, поставил астериск и сделал примечание: «Статья 43bis. За исключением случаев, когда хранитель кладбища сочтет такие захоронения уместными».
Закрыл фолиант, сунул в ящик стола и вышел. Через пару минут увидел приезжего с кожаной черной сумкой, входящего на кладбище.
Памятуя о скандале и угрозах Пьетрафитты, я решил с ним поговорить.
Последовал за ним на расстоянии. Когда он остановился перед рядом семейных склепов в южной, малопосещаемой части кладбища, я счел, что момент подходящий.
Со своей утиной походкой, срезая углы, я в считаные минуты подошел к нему сзади, со спины. Через плечо заглянул в его тетрадку, увидел несколько замысловатых знаков. Он сразу же ее закрыл.
Я прихватил с собой секатор и пустой мешок, чтобы мое появление выглядело оправданным.
– Добрый день.
– Здравствуйте, – ответил он, закрывая сумку, которую успел приоткрыть. Он не ожидал моего появления.
– Простите за беспокойство, но вы ведь не здешний, не из Тимпамары… Навещаете кого-то из родных?
– Нет, мне просто нравятся кладбища. Не думаю, что это проблема…
– Не сочтите меня бестактным, можно задать вам вопрос?
– Валяйте. Вы же здесь хозяин дома.
– Вы – музыкант? – спросил я, подходя к кусту, чтобы срезать сухую ветку.
Он посмотрел на меня удивленно.
– Я вижу, вы всегда надеваете наушники.
Незнакомец слегка улыбнулся:
– Мда, музыкант… оно было бы лучше.
– Лучше чего?
– Того, что я делаю.
– И что же вы делаете?
Он наклонился и положил в боковой карман сумки свою тетрадку.
– То, что делают с наушниками… слушаю.
– Вы любите писать под музыку? Вы – поэт?
– Нет, я не поэт. Слушаю, потому что мне нравится слушать.
– Наверное, классическую музыку…
– Нет, звуки, просто звуки.
Я ждал продолжения, но он стал рыться в боковом кармане.
– Вы бросаетесь в глаза здешним людям. Никто не приходит сюда с таким саквояжем, не задерживается у чужих могил, не надевает наушники. Вас заметили и уже приходили за разъяснениями.
– На меня жаловались?
– Один, по правде говоря, да.
– Наверное, тот господин, который обругал меня в прошлый раз, но я ничего плохого не делаю.
– Он может быть не единственным. Согласитесь, это не совсем обычно… здесь, на кладбище…
– Вы правы, но я никому не мешаю.