Долорес Редондо – Северная сторона сердца [Литрес] (страница 88)

Ловцы креветок понурили головы, но не сдвинулись с места.

Трайтер повернулся и пошел вперед, пока не поравнялся с Медорой.

Дюпри перевел взгляд на ловцов креветок, щелкнул языком и заговорил, явно теряя терпение:

— Раз так, возвращайтесь и ждите нас у «Зодиака». Мы не можем тратить время впустую, от этого зависит жизнь детей.

— Ни в коем случае, — вмешался Шарбу, который до сих пор молчал. — Если мы позволим этой трусливой деревенщине вернуться в «Зодиак», при следующих раскатах они убегут, как болотные крысы, и бросят нас здесь.

Дюпри вопросительно посмотрел на ловцов креветок, но те уклонились от его взгляда.

— Сожалею, друзья, но вам придется идти с нами, поворачивать поздно, — сказал Булл, заканчивая разговор.

— Мы арестованы или что-то в этом роде? — уточнил Клайв.

— Нет, — ответил Шарбу. — Но если вы будете настаивать на том, чтобы остаться здесь, я прикую вас наручниками к дереву, по которому ползают огненные муравьи, и вы будете ждать нас, пока мы не вернемся.

После этих слов ловцы неохотно поплелись дальше.

Через какое-то время равнина резко оборвалась и перед ними показались густые заросли, образовывавшие естественную преграду вдвое выше человеческого роста. Новый раскат грома обрушился на их головы в тот миг, когда они достигли зарослей. Ловцы креветок обреченно посмотрели друг на друга. Медора шла среди колючих ветвей, царапающих кожу, остальные последовали за ней. По другую сторону живой ограды простиралось какое-то обширное поле.

— Перед вами бывшая плантация «Ле Гран Байу», — прошептал Дюпри.

Следом за Медорой они стали обходить плантацию по периметру. Булл сделал знак Дюпри, указывая на места, где стояли камеры, но, присмотревшись, понял, что большинство из них выведены из строя ураганом. Их покрывали сор и трава; некоторые перекосились и застыли под углом, невозможным для наблюдения. Забор был поврежден, входные ворота распахнуты и едва держались на петлях, хотя толстая цепь с новым, смазанным маслом замком удерживала створки. Все вокруг свидетельствовало о том, что всего несколько часов назад вся эта местность находилась под водой. Медора двинулась вперед, миновала ворота и вошла за живую изгородь, примыкавшую к главному входу. Забор накренился, и видневшаяся в нем дыра была достаточно велика, чтобы свободно в нее пролезть, пригнувшись к земле. Хрупкая Медора опустилась в грязь, поползла под забором, волоча за собой поврежденную ногу, и оказалась по другую сторону. Внутри усадьбы воды было по колено, хотя многочисленные следы свидетельствовали о том, что наводнение достигло гораздо более высокого уровня; за последние часы вода опустилась, остановившись в канаве, которую, Амайя была уверена, в другое время использовали для осушения болот. Байу снова завладела землей, носившей ее имя: вероятно, когда-то она была полноправной владелицей этих мест, которые позже присвоил себе человек. Поверхность воды казалась неподвижной, темной и мрачной, как большое черное зеркало. Вдали виднелись по меньшей мере пять строений, окружавших главное здание, возвышавшееся на небольшом холме, в единственном месте, не занятом водой. Первое здание, одноэтажное и прямоугольное, похожее на старую конюшню, было до самых дверей забито металлическими и пластиковыми канистрами всевозможных цветов и размеров. Внутри никого не оказалось.

По мере того как они продвигались вперед, ощущение, что усадьбу бросили впопыхах, усиливалось. Кругом не было видно ни одного автомобиля, за исключением внедорожника с открытым капотом. Подойдя ближе, они увидели, что мотор утопает в грязи. Со всеми предосторожностями обошли постройки по периметру изгороди, где кусты были выше и скрывали их от возможных наблюдателей, расположившихся в главном доме. Здесь разделились: Билл и Булл прихватили с собой одного из ловцов креветок, а Джонсон и Амайя в сопровождении другого двинулись к конюшне. Остальная часть группы ожидала их возвращения. Никаких следов человеческого присутствия они не обнаружили. В конце усадьбы стояла хижина сторожа. Медора направилась туда; за ней шли Амайя, трайтер и Дюпри. Идти было тяжело: ботинки то и дело тонули в болотной тине, невидимой под водой. Амайя старалась ни о чем не думать, чтобы избавиться от ощущения, что кто-то или что-то удерживает ее, затягивает вниз, воспринимая как добычу, которую болото желает забрать себе. Она попыталась не терять присутствия духа, когда ударил еще один гром и воздух вокруг задрожал, словно их накрыла взрывная волна.

«Дама идет», — вторил греческий хор у нее в голове.

Они достигли странного продолговатого здания, лишенного окон. Даже издали было заметно, что оно давно заброшено. Первый этаж оказался затоплен: снаружи было видно, что вода добралась чуть ли не до потолка.

Еще один раскат грома сотряс воздух, и с неба, такого же яркого и безоблачного, как и прежде, закапали тяжелые капли дождя. Вода была теплой и менее чем за тридцать секунд полностью пропитала одежду.

«Она идет».

Глава 61

Злой рок

Элисондо

Когда Амайе Саласар было двенадцать, она заблудилась в лесу, где провела в общей сложности шестнадцать часов. Ранним утром ее нашли в тридцати километрах севернее от того места, где она сбилась с пути. Когда ее расспрашивали о случившемся, Амайя каждый раз отвечала, что ничего не помнит. Тем не менее она могла подробно рассказать об эмоциях и ощущениях, тревоге и страхе, которые сопровождали ее во время блужданий по лесу. О первоначальной панике, когда поняла, что тропа исчезла. О попытках прислушаться к здравому смыслу, который говорил, что она непременно ее найдет. Потом Амайя призналась, что почувствовала себя главной героиней одной из мрачных сказок братьев Гримм. Она запомнила гром, воздушную волну, сотрясшую мутное небо из взбитого тумана, где не было и следа темных дождевых туч, которых старается избежать всякий любитель пеших прогулок… Помнила дерево, грозу, чье-то присутствие, дом, человека.

Это было прохладное утро в конце зимы, похожее на любое другое утро — и все-таки совершенно особенное. Густой туман разливался по склонам гор, как мыльная пена в ванне. Амайя помнила автомобили, припаркованные на обочине дороги неподалеку от стрельбища. Радостные приветствия путников при встрече, хотя в последний раз они виделись всего неделю назад. Первые километры, пройденные в полном молчании, которое нарушали лишь шаги по утоптанной тропинке. После дождя кое-где на земле до сих пор стояли лужи, а временами их осыпало ветхими золотыми листьями, которые внезапно слетали с веток, как праздничное конфетти.

Это шествие по горному склону чем-то напоминало литургию. Горы всегда были одинаковы и все же отличались одна от другой, и это давало Амайе возможность отдохнуть, отключиться и брести на автопилоте, мечтая и расслабляясь, как нигде в другом месте. Влажные холодные утра ее детства переливались блестящими каплями на шерстяной куртке и на мгновение застывали, как крошечные бриллианты. В течение первого часа путники почти не разговаривали. Они сосредоточились на том, чтобы не терять темп, выбрать правильный ритм, вдыхая через нос холодный воздух Базтана, который превращался в микроскопические капельки, когда они выдыхали его сквозь шарфы. Амайя могла просто шагать, ни о чем не думая. Шагать вперед и вперед, прислушиваясь к шагам позади, позволяя себе уйти достаточно далеко, чтобы насладиться ощущением одиночества. Всегда одно и то же — и все же неповторяющееся. Она никогда раньше не думала, что так любит одиночество и что однажды, именно сегодня, ей придется попрощаться с этой любовью. Лес убаюкивал ее, покачивал в своих объятиях, избавляя от страха, настороженности, стыда и прежде всего от мысли, которая день и ночь зудела у нее в голове, ни на минуту не покидая, не оставляя в покое, и только здесь отступала в свое темное царство, позволяя ей быть свободной, чувствовать себя хозяйкой, гордой владычицей и скромной служанкой своего волшебного леса.

Это утро могло быть похожим на любое другое, и все-таки оно было последним. Скоро она уедет, но скучать будет только по лесу и по Ипару. Тетушка будет ее навещать, но в лес она не вернется еще очень долго, а взять Ипара с собой ей не позволят. Каждый раз, когда Амайя думала об этом, глаза наполнялись слезами. Она остановилась, опустилась на колени и обняла собаку, уткнувшись носом в косматую шерсть. И Ипар, словно предчувствуя скорое расставание, льнул к ней, как задушевный друг, слизывая слезы с ее лица. За это время Амайя сделала множество фотографий Ипара. Вот она обнимает его, вот он идет с ней рядом, мчится впереди, чтобы исследовать путь, по которому она должна пройти, глядит на нее с обожанием, высунув язык, со смеющимися глазами… А таким она любила его больше всего: замершим, неподвижным, внимательно вслушивающимся в звуки, доносящиеся из чащи леса. В ответ тот глухо предупреждающе рычал: кто бы то ни был, он не должен к ней приближаться.

Амайя отошла подальше от группы и осталась совсем одна на пустынной тропе. Она сделала пару шагов и вдруг заметила, как среди травы что-то белеет. Примула — такая бледная, словно от холода, а может быть, первая, подумала девочка, чувствуя себя избранной, словно лес хотел подарить ей на прощание что-то особенное. Ипар, заразившись ее любопытством, понюхал цветок, и девочка засмеялась, как вдруг заметила, что собака случайно сломала стебель своей тяжелой мордой.