Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 75)

В полдень настоятель вернулся и велел мне написать в заключении, что у сыновей маркиза «очень заразная форма гриппа». Я возразил, что мальчик рассказывал совершенно другое. Приор повернулся к Альваро, который стоял, словно солдат на страже, и велел мне выйти. Он разговаривал со старшим братом без свидетелей. Когда настоятель ушел, Сантьяго казался намного спокойнее, у него даже проснулся аппетит. Но вот Альваро совершенно не изменился, его глаза по-прежнему пылали гневом. Знаете, что я вам скажу? — Марио посмотрел на собеседников. — В ту ночь старший сын маркиза повзрослел. По его взгляду я понял, что мальчик чувствует то же самое, что и я, и осознал, что для нас обоих эта история плохо кончится. В тот же день за Альваро прислали машину. Он ждал в коридоре с вещами, а старый маркиз пообщался с приором, вышел из его кабинета, сделал знак сыну следовать за ним и направился к выходу. Мальчик с чемоданом в руке пошел за отцом. Именно тогда я в последний раз его видел. Меня поразило, что маркиз даже не заглянул к Сантьяго, а просто забрал Альваро без скандала и лишнего шума. Уж не знаю, что сказал ему настоятель. Больше я мальчиков не видел — ни старшего, ни младшего, потому что, составив медицинское заключение, где не было ни слова про грипп, я тоже покинул стены обители.

Повисло тяжелое молчание. Мануэль взял мобильный и набрал номер.

— Гриньян, скажите мне, с какого времени земли монастыря Сан-Шоан принадлежат семейству де Давила?

Он подождал, пока юрист проверит информацию в компьютере, выслушал ответ, отключился и положил телефон на стол, отодвинув его подальше, словно это было что-то заразное.

— В декабре восемьдесят четвертого старый маркиз и настоятель подписали договор купли-продажи, согласно которому земли, ранее принадлежавшие церкви, перешли во владение семьи Альваро. Сумма сделки была символической и составила одну песету.

— Они отдали аристократу земли в обмен на молчание.

Лукас воспринял эту историю ближе к сердцу, чем все остальные; его трясло. Священник налил еще одну порцию настойки и выпил ее залпом. Писатель озабоченно посмотрел на него. Глаза Лукаса увлажнились, он уставился в пустоту, видя что-то, лишь одному ему ведомое: воспоминания, слова, жесты, которые теперь казались зловещими. Ортигоса хотел утешить священника, но не мог. Рассказ Ортуньо разбередил его душу, словно пройдясь по ней плугом и вытащив на поверхность все, что скрывалось в ее тайниках. Мануэля снова охватили безразличие и апатия, и заглушенная было боль вернулась с новой силой. На него будто нахлынула огромная волна, насильно увлекая за собой, и писатель даже не понял, что плачет, пока слезы не затуманили его глаза. Он зарыдал так горько, что остальные совершенно растерялись и молча взирали на Ортигосу, придавленные мощным первобытным ощущением сопереживания чужому горю.

Сидевший рядом с Мануэлем Ногейра положил руку на плечо писателя — точь-в-точь как сделал тот накануне вечером. Лукас с блестящими от гнева и влаги глазами поднялся из-за стола, подошел к Ортигосе и обнял его. Марио старался сдерживаться. Он сжал кулаки от злости, а губы его превратились в тонкую полоску. Посмотрел на жену и ответил кивком на ее вопрошающий взгляд, затем протянул руку и сдавил ладонь Мануэля, который никак на это не отреагировал. Казалось, жизненные силы его покинули. Слезы безостановочно катились из глаз, потому что измученная душа больше не могла сдерживать чувства. Подсознательно писатель был даже благодарен этой эмоциональной буре, которая погрузила его в ступор и притупила восприятие.

Четверо мужчин плакали. Брат Ортуньо достаточно повидал в жизни, чтобы не обращать внимания на любопытные взгляды оборачивающихся на них клиентов. Суса выпроводила всех посетителей, опустила жалюзи и закрыла дверь. Внутри стало почти темно, горели лишь несколько лампочек над стойкой да падал свет из окна в задней части помещения.

Единственное, что помогает человеку забыть о собственной боли, — это страдания других. Ногейра взрастил внутри пожирающее его чувство вины, потому что превратился в того, кого сам презирал. Лукас даже не осознавал, какие ужасные события произошли в школе, где он учился, и теперь привычные воспоминания и образы приобрели пугающий вид. Ортуньо, ставший непосредственным свидетелем той кошмарной ночи, ожесточился и лишился своей веры. Прошлое, словно пожизненный приговор, не отпускало его.

Мануэль взглянул на тех, кто сидел рядом с ним за столом. Они поддерживали его, не позволяя рухнуть в пропасть, на краю которой стояли сами. Писатель был бесконечно благодарен этим людям, глубоко раненным, взвалившим на себя ответственность за чужие ошибки и несправедливые поступки. Ортигоса не мог сдержать рыданий. Его душа словно вырвалась из темницы, и водоворот эмоций закружил с такой силой, что Мануэлю хотелось перестать бороться и пойти ко дну. Но он был не один, рядом оказались друзья. Писатель обнял Лукаса, накрыл ладонью руку Ногейры и посмотрел прямо в глаза Марио.

Прошло довольно много времени, и на столе снова появились чашки с кофе. Ортуньо уставился на них, застыв в нерешительности. Он сцепил руки, поставив локти на стол, оперся о них подбородком и долго сидел в такой позе, словно молился или проводил какую-то загадочную церемонию. Горячий напиток, который Суса принесла с намерением сгладить воздействие спиртного, так и стоял нетронутым. Марио поджал губы и смотрел вокруг так, словно его взгляд был в силах преодолеть время и пространство и вернуться в ту самую ночь.

— Уже тридцать лет прошло, а те мальчики не выходят у меня из головы. Постепенно младшему брату стало лучше. Старший, наоборот, казался придавленным тяжестью содеянного и в то же время спокойным. Словно случившееся одновременно и угнетало его, и придавало решимости. Когда Сантьяго заснул, мне удалось уговорить Альваро съесть завтрак, который нам принесли. Меня поразило, как он поглощал пищу. Много лет спустя я работал санитаром в Боснии. Так вот, солдаты вели себя точно так же. Они жадно накидывались на еду и засовывали ее в рот, но при этом смотрели в пустоту, даже не замечая, что именно едят. Я спросил мальчика, что случилось в келье брата Бердагера. Отсутствующий взгляд исчез, Альваро вернулся в реальность и совершенно спокойно, тоном человека, смирившегося с судьбой, сказал: «Я убил человека, вот что случилось». И рассказал, как было дело. Бердагер занимался с отстающими учениками. По всей видимости, Сантьяго принадлежал к их числу, потому что ежедневно оставался еще на час после уроков. Ничего необычного в этом не было, стандартная практика. Но монах настаивал, чтобы занятия проходили у него. Я так и не понял, то ли Альваро что-то увидел, то ли Сантьяго поделился чем-то, но старший сын маркиза целую неделю ложился в постель одетым и вставал среди ночи, чтобы заглянуть в комнату, где жил его брат вместе со своим ровесником. В ту ночь Альваро сморил сон, но вдруг он подскочил на кровати и пошел проверить, все ли в порядке с Сантьяго. Того на месте не оказалось, и тогда мальчик помчался к келье брата Бердагера.

Ортуньо глубоко вздохнул и энергично потер ладонями лицо, словно в попытках избавиться от той боли, которую доставляли его слова. Сидевшая рядом с ним Суса взяла его ладонь в свои руки, и Марио заметно успокоился. Он повернулся к жене и благодарно ей улыбнулся. А потом продолжил:

— Альваро вбежал в комнату. Сантьяго он не нашел, зато увидел монаха без штанов. Бердагер был крупным, полным мужчиной. Мальчик услышал плач и понял, что ребенок, на которого навалилась эта жирная туша, и есть его младший брат. Альваро не стал кричать, он вообще не произнес ни слова, а вынул из брюк ремень, прыгнул на спину монаха и накинул ему на шею. Изумленный Бердагер вскочил со своей жертвы и пытался освободиться, схватившись руками за кожаную полоску, но оступился, потерял равновесие и упал на колени. Альваро продолжал затягивать удавку. Он сказал мне, что монах больше не двигался, но мальчик боялся, что Бердагер снова вскочит. Старший сын маркиза был высоким и худеньким, весил он немного, особенно по сравнению с монахом. Тот сам подписал себе приговор, как позже выяснилось из медицинского заключения. Сильно дернувшись, Бердагер повредил трахею, поэтому даже если б Альваро отпустил ремень, монах все равно умер бы от удушья через несколько минут.

Мануэль закрыл глаза и отчетливо услышал голос Вороны: «Альваро — человек сильный и жесткий и сможет сохранить свое наследие, защитить свой род и все, что для нас важно. Уверяю вас, что мой покойный муж не ошибся. Альваро сделал то, чего от него ждали, и даже больше».

Ортуньо указал на мобильник Мануэля, который так и лежал на столе.

— Я составил обширное заключение, подробно описав состояние мальчиков и ничего не опуская. Уверяю, слов «очень заразный грипп» там не было. Вот поэтому документ и подвергли столь жесткой цензуре.

— Вы делали какие-нибудь фотографии? Может быть, есть иные доказательства? Или другие бумаги, касающиеся состояния Альваро и Сантьяго?

Марио покачал головой.

— В восьмидесятые не существовало инструкций для врача в случае насильственных действий над несовершеннолетними — да и вообще над кем бы то ни было. Зато я написал письмо, где подробно изложил обстоятельства, вынуждающие меня покинуть орден, и направил его настоятелю. А копию этого документа послал епископу.