Долорес Редондо – Откровение в Галисии (страница 102)

За приятным звуком, сопровождавшим открытие дверей лифта, последовал шум поспешных шагов и звон стекла. От сквозняка загудело в шахте. Встревоженные священник и Катарина вскочили на ноги. По направлению к ним бежали Ногейра и Мануэль. На другом конце коридора дверь, ведущая на пожарную лестницу, была распахнута настежь. Ее остекление каким-то чудом уцелело, но полностью растрескалось, словно в него ударила молния. Дождь хлестал в открытое окно с такой силой, что, когда все четверо оказались у палаты Сантьяго, их одежда промокла насквозь. Флуоресцентная лампа все так же горела в изголовье кровати, а по бокам от нее свисали ремни, которые раньше удерживали руки пациента.

Ногейра и Мануэль побежали к пожарной лестнице, пытаясь понять, куда делся Сантьяго. Лукас замешкался, поскользнулся на мокром полу и ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Свисавшие у кровати ремни напоминали ему безжизненно опущенные руки. Священник почувствовал, что кто-то стоит рядом, повернулся и увидел Катарину.

— Ты его развязала! — с отвращением сказал он. Его голос прозвучал так тихо, что из-за воя ветра слов было почти не слышно.

Катарина подняла руку и прижала палец к губам Лукаса. Не будь он священником, принял бы этот жест за флирт. Ее прикосновение и правда обжигало, но причиной тому было не плотское желание. Катарина подошла так близко, что Лукас почувствовал исходящий от нее аромат гардений.

— Он очень устал, хотел спать и не мог повернуться на бок, потому что был привязан. Я немного ослабила ремни, чтобы помочь ему, — прошептала жена Сантьяго священнику на ухо. — Ты сказал, что после исповеди он успокоится. Найдет умиротворение. И что ты будешь молчать.

Лукас почувствовал, что от злости у него на глаза наворачиваются слезы. Он оттолкнул Катарину и помчался к пожарной лестнице. По коридору, привлеченные шумом, бежали к палате медсестры и два охранника. Только сейчас священник понял, что к вою ветра примешивался звук сработавшей аварийной сигнализации: должно быть, она включилась, когда открылась дверь эвакуационного выхода.

Мокрая одежда липла к телу — Лукаса словно окатили ведром воды. Он пристально всматривался в темноту и звал Ногейру и Мануэля, но ветер шумел в ушах и заглушал его голос. Священник поскользнулся, начал падать и почувствовал, как что-то твердое впилось в его колено. Схватившись за перила, он восстановил равновесие и тут же ощутил, как металл дрожит под его рукой. Начал карабкаться наверх, не выпуская поручня и осторожно переставляя ноги, пока не оказался на плоской крыше клиники. После темноты, царившей на пожарной лестнице, фонари, освещавшие вывески на здании, ослепили его. Сделав ладонь козырьком, священник увидел фигуры трех мужчин около больших синих букв и помчался туда.

В лучах прожекторов крыша напоминала взлетно-посадочную полосу аэропорта. Намокшая и прилипшая к телу больничная пижама Сантьяго казалась белой и походила на саван. Стоя на парапете, маркиз повернул голову и посмотрел на своих преследователей.

— Не подходите! — заорал он, стараясь перекричать вой ветра.

Мануэль понял, что находится ближе остальных, и остановился. Он обернулся, ища глазами Ногейру, но фонари светили прямо в лицо, и писатель видел лишь фигуры двух мужчин и женщины, не различая, кто есть кто.

— Послушай, Сантьяго, давай поговорим, прошу тебя, — сказал Ортигоса, стараясь выиграть время. Он не ожидал, что маркиз удостоит его ответом, поэтому очень удивился, услышав спокойный голос:

— Нам не о чем говорить.

— Не делай этого, не надо. Из любой ситуации можно найти выход.

В ответ Сантьяго рассмеялся.

— Ты понятия не имеешь о моих проблемах, — произнес он.

Мануэль снова обернулся, ища поддержки у друзей, и увидел, что они подошли ближе и стоят рядом с ним. Ногейра сжал губы; такого напряженного выражения писатель у него еще не видел. Лукас рыдал, это было понятно, даже несмотря на хлеставший им в лицо дождь. А Катарина… Катарина радовалась. Ошеломленный Ортигоса замер, не веря своим глазам. Легкая, почти незаметная улыбка играла на губах женщины, наблюдавшей за разворачивающимся представлением и ожидающей последнего акта, после которого опустится занавес.

Мануэль сделал шаг вперед.

— Сантьяго, мы знаем, что все это подстроила твоя жена. У нас есть свидетель, дилер, который продал ей героин: с его помощью она убила Франа.

— Это я попросил ее купить наркотики, — безмятежно ответил маркиз.

— Неправда. Ты чуть с ума не сошел, когда узнал, что брат мертв. Но расправилась с ним Катарина. Как и с Альваро. В ту ночь Висенте одолжил ей свой пикап. Она тебя выследила.

— Это я убил твоего мужа. Он не хотел платить, чтобы наш секрет остался в тайне.

Ортигоса сделал шаг вперед, Сантьяго тоже. Теперь маркиз стоял на самом краю крыши.

— Я знаю, почему ты хочешь покончить с собой.

— Ни черта ты не знаешь.

— Из-за Тоньино.

Лицо Сантьяго исказила гримаса боли; он согнулся, будто получил удар под дых.

— Это было не самоубийство.

Стало ясно, что терзания маркиза почти невыносимы.

— Ты слышишь? — повторил писатель погромче. — Видаль не повесился.

Сантьяго выпрямился. Судя по всему, в его душу начали закрадываться сомнения.

— Ты лжешь! Мне звонил гвардеец, сказал, что парень был в отчаянии, поэтому и покончил собой.

— Тот гвардеец ошибся. Тело нашли только через неделю, самоубийство было лишь первой версией. Рядом со мной лейтенант Ногейра. — Мануэль указал на Андреса. — Он может подтвердить, что во время вскрытия на теле Тоньино обнаружили такие же раны, как та, от которой погиб Альваро.

Неуверенность Сантьяго крепла. Он перевел взгляд на жену.

— Не обращай внимания на их слова, милый, они пытаются задурить тебе голову, — мягко сказала Катарина.

— Узнав о смерти старшего брата, ты договорился о встрече с Антонио, а жена следила за тобой. Она видела, как ты его избил, а после прикончила.

— Это ложь! — закричала Катарина.

Ортигоса чувствовал, как внутри него все горит от боли и ярости. Дождь мочил его волосы и стекал по коже, но писатель знал, что даже всей воды мира не хватит, чтобы потушить этот пожар. В ярком свете фонарей он посмотрел себе на руки и увидел, что от ладоней поднимается пар. С невероятной ясностью писатель представлял себе, как все было на самом деле. Снова взглянул на маркиза и понял, что у того в груди тоже пылает огонь. Мануэль прекрасно знал, какие муки доставляет это пожирающее изнутри пламя, топливом для которого служат сомнения, вопросы, предательство…

— Альваро погиб не в ДТП. Он вылетел с трассы, потому что истекал кровью. Катарина пырнула его ножом на парковке у борделя «Ла Роса» после того, как ты уехал. Она всегда считала тебя бесполезным идиотом, который не может ничего довести до конца. Именно это твоя жена и сделала: проследила за тобой до места встречи с Тоньино и расправилась с парнем.

Слушая писателя, Сантьяго плакал навзрыд. Он тер глаза и выглядел беспомощным, как ребенок. Мануэль вдруг вспомнил впавшего в отчаяние Висенте: его слезы, плащ, револьвер, кое-как сваленные в кузове ведра, лопаты и прочий садовый инструмент. Ортигоса засунул руку в карман и достал оттуда гардению, которую подарил ему Самуэль… потому что кое-кто попросил его об этом. Чтобы стала известна правда. В сиянии прожекторов цветок казался словно ненастоящим и словно светился изнутри. Писатель почувствовал сильный аромат, и голова его закружилась, как тогда, в оранжерее. Создавалось впечатление, что ливень только усиливает запах.

Мануэль повернулся к Катарине, увидел, что она как загипнотизированная смотрит на гардению, и вдруг вспомнил тот день, когда они познакомились: он держал Самуэля, и ему пришлось переместить мальчика, потому что жена Сантьяго подала ему левую руку.

Ортигоса поднял цветок повыше и крикнул, чтобы маркиз услышал:

— Катарина ударила Тоньино восемь раз колышком, к которым подвязывает свои гардении.

Уверенность дарит лишь минутное облегчение, поскольку истина всегда невыносима. Если ее выдавать порциями, разум способен справиться, вбирая в себя реальность, как земля Галисии впитывает воду. Но если выпалить правду одним махом, она погребет тебя, как цунами, и вызовет больше мучений, чем самая неприглядная ложь.

Сантьяго отвел глаза от Мануэля и взглянул на Катарину. Но он не видел жену — он смотрел сквозь нее так, как свойственно лишь тем, кого от смерти отделяют какие-то секунды, кто узрел границу между реальным и потусторонним миром, которая уже начала расплываться…

Катарина, видимо, понимала это, поэтому никак не отреагировала. Она слишком хорошо знала своего мужа: он предпочтет умереть, чем проходить через унижения. Сантьяго всю жизнь притворялся, играя роль того, кем на самом деле не был. Он слишком слаб. Поэтому его жена снова улыбнулась — в последний раз.

Сантьяго встал к ним спиной и пристально посмотрел на горизонт, словно ища что-то, видимое ему одному. Затем повернул голову и крикнул через плечо:

— Отец Лукас! Отец Лукас! Вы меня слышите?

Священник, едва справляясь с рыданиями, ответил:

— Я здесь, сын мой!

— Отец Лукас, я разрешаю вам нарушить тайну исповеди!

— Нет! — крикнула Катарина.

— Вы слышите, отец? Все меня слышат? Я разрешаю нарушить тайну моей исповеди! Расскажите им все! — И Сантьяго прыгнул вниз.